WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
Аналогичное само­отчуждение любимого, мечта любящего, оказалось бы про­тиворечием в себе, потому что любимый может стать основанием бытия любящего, которое объективировало само себя, лишь принципиально трансцендируя его в на­правлении других объектов мира; ясно, что эта трансценденция не может конституировать объект, за пределы которого она стремится, одновременно как трансцендируемый объект и как предельный объект всякой трансценден­ции. Скажем, в любящей паре каждый хочет быть объек­том, ради которого свобода другого отчуждает саму себя в изначальной интуиции; но эта интуиция, которую можно было бы назвать любовью в собственном смысле слова, есть неибежно противоречивый идеал длясебябытия; так что каждый отчужден лишь ровно в той мере, в какой он требует отчуждения другого. Каждый хочет, чтобы другой его любил, не отдавая себе отчета в том, что любить — значит хотеть быть любимым и что тем самым, желая, чтобы другой меня любил, я хочу лишь, чтобы другой хо­тел заставить меня любить его. Таким образом, любов­ные отношения представляют собой систему неопределен­ных отсылок, подобную чистому “отраженному отражению” сознания, под идеальным знаком любви как цен­ности, то есть систему такого слияния сознаний, при ко­тором каждое из них должно какимто образом сохранять свою инаковость, чтобы быть основанием для другого. Суть в том, что сознания разделены непреодолимым “ничто”,— непреодолимым потому, что оно есть одновре­менно и внутреннее отрицание одного сознания другим, и фактическое ничто в промежутке между двумя внутрен­ними отрицаниями. Любовь есть противоречивое усилие преодоления фактического отрицания с сохранением внут­реннего отрицания. Я требую, чтобы другой меня любил, и ввожу в действие все., что могу, для осуществления своего проекта; но если другой меня любит, он подсекает в корне мои ожидания самою своей любовью: ято ожидал, что он подведет основание под мое бытие, сделав меня привилегированным объектом и сохраняя себя как чистую субъективность перед лицом меня: поскольку же он меня любит, он воспринимает во мне субъекта и погружается в свою объективность перед лицом моей субъективности. Проблема моего бытия для других остается поэтому нере­шенной, любящие остаются существовать каждый для себя в своей тотальной субъективности; ничто не приходит к ним на выручку, ничто не избавляет их от обязанности поддерживать свое для себя бытие; ничто не снимает их случайности и не спасает их от фактичности. Правда, каждый достиг по крайней мере того, что уже не чувствует для себя угрозу со стороны свободы другого,— но все вышло не так, как он думал: он вне угрозы вовсе не потому, что другой сделал его предельным объектом своей трансценденции, а потому, что другой воспринимает его как субъективность и не желает воспринимать иначе. Да притом и это малое приобретение постоянно оказывается под ударом: вопервых, в любой момент каждое из созна­ний может избавиться от своих цепей и внезапно взглянуть на другого как на объект. Тогда чары рушатся, другой становится средством среди прочих средств; он теперь, конечно, объект для другого, чем он и хотел быть, но объекторудие, объект постоянно трансцендируемый; иллюзия, игра зеркальных отражений, составляющая конкретную реальность любви, тотчас рассеивается. Вовторых, в любви каждое сознание пытается укрыться в свободе другого, вручив ему свое бытиедлядругих. Этим предполагается, что другой находится за пределами мира в качестве чистой субъективности, в качестве абсо­люта, благодаря которому мир восходит к бытию. Однако стоит лишь комуто третьему взглянуть на обоих любящих, как каждый из них начинает ощущать не только самого себя, ной другого объектом. Другой тем самым перестает быть для меня абсолютной трансценденцией, полагающей основание моему бытию, и оказывается трансцендированной трансценденцией,— трансцендированной не мною, а кемто другим; и мое изначальное отношение к нему, то есть отношение меня, любимого существа, к любящему, застывает “погашенной возможностью”.

Это уже не пере­живаемое на опыте отношение предельного объекта всякой трансценденции к обосновывающей его свободе; это уже любовьобъект, вещь, полностью отчужденная по отноше­нию к третьему лицу. Здесь настоящая причина того, почему любящие хотят остаться наедине. Появление когото третьего, кем бы он ни был, разрушает их лю­бовь. Впрочем, фактическое уединение (мы одни в моей комнате) никоим образом не есть уединение юридическое. В самом деле, даже если нас никто не видит, мы сущест­вуем для всех сознаний и сами сознаем, что существуем для всех сознаний; получается, что любовь как фунда­ментальный модус бытиядлядругих носит в своем бытиидлядругих зародыш своего разрушения. Мы только что обрисовали троякую разрушимость любви: вопервых, она по своему существу есть обман и система бесконечных отсылок, потому что любить — значит хотеть, чтобы меня любили, то есть хотеть, чтобы другой хотел, чтобы я его любил. И доонтологическое понимание этого обмана при­сутствует в самом любовном порыве; отсюда идет вечная неудовлетворенность любящего. Ее причина не та, о кото­рой слишком часто говорят, не недостоинство любимого существа, а имплицитное понимание, что любовное про: зрение в меня, любящего, обосновывающее меня в моей объектности, есть недостижимый идеал. Чем больше меня любят, тем вернее я утрачиваю свое бытие, тем неотвра­тимее возвращаюсь к существованию на свой страх и риск, к своей собственной способности обосновать свое бытие. Вовторых, пробуждение другого всегда возможно, он в любой момент может сделать меня в своих глазах объ­ектом: отсюда вечная необеспеченность любящего. Втретьих, любовь есть абсолют, постоянно превращаемый самим фактом существования других в нечто относитель­ное. Нужно было бы остаться во всем мире только мне наедине с любимым, чтобы любовь сохранила свой харак­тер абсолютной точки отсчета. Отсюда постоянный стыд (или гордость — что в данном случае одно и то же) любящего.

Итак, напрасны мои попытки спрятаться в своей объектности: моя страсть мне ничуть не поможет; другой отсылает меня — либо сам, либо через других — обратно к моей неоправданной субъективности. Констатация этого способна спровоцировать полное отчаяние и с ним новую попытку осуществить ассимиляцию другого и меня само­го. Идеалом теперь будет нечто противоположное тому, что мы описали выше: вместо того, чтобы проектировать поглощение другого с сохранением за ним его инаковости, я буду проектировать теперь свое собственное поглоще­ние другим, чтобы спрятаться в его субъективности, от­делавшись от своей собственной. Такое предприятие вы­разится в конкретном плане в виде мазохистской позиции: коль скоро другой — основание моего бытиядлядругих, то, вручив другому заботу об обосновании моего сущест­вования, я стану просто неким бытиемвсебе, опирающим­ся на его свободное бытие. В данном случае моя собствен­ная субъективность оказывается препятствием для того, чтобы другой изначальным актом положил основание мо­ему бытию; этуто субъективность я и должен прежде всего подвергнуть отрицанию решением моей собственной свободной воли. Я стараюсь поэтому полностью связать себя своим бытием в качестве объекта, я отказываюсь быть чем бы то ни было, кроме как объектом, я отдаю свою самость другому; и, поскольку я воспринимаю свое объектное бытие со стыдом, я хочу стыдиться и люблю свой стыд как глубинный знак моей объективности; поскольку же другой завладевает мною как объектом через свое актуальное желание, я хочу быть желанным, я стыдливо делаю себя объектом желания. Эта позиция была бы очень похожа на любовь, если бы вместо попыток стать для другого предельным объектом его трансценденции я не силился, наоборот, вызвать к себе отношение как к объ­екту среди прочих объектов, как к подручному инстру­менту; в самом деле, тут подлежит отрицанию моя, а не его трансценденция.

Я уже не строю теперь проектов пленения его свободы; напротив, я хочу, чтобы эта свобода была и хотела быть абсолютно свободной. Так что чем опреде­леннее будет мое ощущение, что через меня перешагивают в стремлении к другим целям, тем больше я буду наслаж­даться отречением от собственной трансценденции. В пре­деле я проектирую быть исключительно только объектом, то есть в радикальном смысле бытием в себе. Но посколь­ку свобода, поглощающая мою свободу, становится осно­ванием этого моего бытиявсебе, постольку мое бытие вновь оказывается основанием самого себя. Мазохизм, как и садизм,— это признание виновности. В самом деле, я ви­новен уже в силу того простого факта, что я — объект. Я виновен перед самим собой, потому что примирился со своим абсолютным отчуждением, виновен перед другими, потому что подаю им повод оказаться виновными в слу­чае, если они совершенно пренебрегут моей свободой как таковой. Мазохизм — это попытка не очаровать дру­гого моим объективным содержанием, а очаровать меня же самого моей собственной объективностью длядругих, то есть заставить других сделать из меня объект настолько, чтобы перед лицом того всебебытия, каким я выступаю в глазах других., я нететически воспринимал свою субъ­ективность как ничто. Мазохизм можно охарактеризовать как род головокружения — головокружения не перед ка­менистым обрывом, а перед пропастью чужой субъектив­ности.

Однако мазохизм как таковой оборачивается и не мо­жет не обернуться неудачей: в самом деле, чтобы очаро­вать самого себя моей объективной самостью, я должен был бы уметь интуитивно воспринимать эту объективную самость такой, какова она для другого, что в принципе невозможно. Моя отчужденная самость остается в прин­ципе неуловимой, так что я не могу даже начать очаро­вывать себя ею. Мазохист напрасно ползает на коленях, показывает себя в смешных позах, заставляет использо­вать себя как простой неодушевленный инструмент: ведь это только для другого он неприличен или просто пассивен, только для другого он подвержен этим состояниям; для се­бя самого он навсегда обречен в них входить, навязывать их себе. Лишь в силу своей трансцендентности он спосо­бен распорядиться собою как трансцендируемым сущест­вом; и чем настойчивее будут его попытки вжиться в свою объективность, тем глубже он будет тонуть в сознании своей субъективности, вплоть до мучительной тревоги. В частности, мазохист, платящий женщине, чтобы она хлестала его плетью, по сути дела использует ее как орудие и тем самым встает в положение трансценденции по отношению к ней. Получается, что мазохист всетаки третирует другого как объект и трансцендирует его в на­правлении своей собственной объективности. Здесь можно вспомнить, например, о терзаниях Захера Мазоха, кото­рый, чтобы заставить презирать, оскорблять, унижать се­бя, был вынужден манипулировать страстной любовью, которую питали к нему женщины, то есть воздействовать на них как раз с той стороны, с какой они ощущали себя объектом для него. Так что объективность мазохиста в любом случае ускользает от него, и может даже слу­читься, да всего чаще и случается так, что, пытаясь фик­сировать себя в своей объективности, он сталкивается с объективностью другого, что против его воли высвобож­дает его субъективность. Мазохизм есть поэтому в прин­ципе неудача. Мы не увидим здесь ничего удивительного, если подумаем о том, что мазохизм — “грех” и что грех есть в принципе влюбленность в неудачу. Впрочем, перед нами здесь не стоит задача описания исходных структур греха. Достаточно сказать, что мазохизм есть постоянное усилие, имеющее целью уничтожение субъективности субъекта путем вручения ее другому, и что это усилие сопровождается изматывающим и сладостным сознанием провала, так что субъект в конечном счете начинает стремиться к этому провалу как к своей главной цели.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.