WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

Такова, стало быть, реальная цель любящего постоль­ку, поскольку его любовь есть предприятие, то есть про­ецирование самого себя. Такое проецирование неизбежно ведет к конфликту. В само деле, любимый воспринимает любящего как объект среди многих других объектов, то есть видит его на фоне мира, трансцендирует и исполь­зует его. Любимый есть взгляд. Он вовсе не расположен растрачивать свою трансценденцию на то, чтобы устано­вить крайний предел для своих превосхождений, а свою свободу — чтобы она сама себя взяла в плен. Любимый не склонен желать для себя влюбленности. Любящий дол­жен поэтому соблазнить любимого; и его любовь неотличи­ма от этого предприятия соблазнения. Соблазняя, я нико­им образом не пытаюсь раскрыть другому свою субъектив­ность; впрочем, я всё равно смог бы это сделать лишь глядя на другого, но этим взглядом я уничтожил бы его субъективность, тогда как именно еето я и хочу ассими­лировать. Соблазнять — значит взять на себя полностью и как неизбежный риск бремя своей объектности для другого; значит подставить себя под взгляд другого и дать ему разглядывать себя; значит подвергнуться опасности быть увиденным, без чего я не могу получить точку опоры для присвоения себе другого исходя из моей объектности и посредством ее. Я отказываюсь покидать сферу, в которой переживаю свою объектность; именно изнутри этой сферы я намерен теперь вступить в борьбу, сделав себя чарующим объектом. Во второй части книги мы определили очарованность как состояние: это есть, говорили мы, нететическое сознание того, что я — ничто в присутствии бытия. Соблазнение имеет целью вызвать в другом сознание своего ничтожества перед лицом соблаз­нительного объекта. Соблазняя, я намерен выступить в ка­честве полноты бытия и заставить признать себя тако­вым. Для этого я делаю себя значущим объектом. Мои действия призваны указывать в двух направлениях. С од­ной стороны, в направлении того, что ошибочно называют субъективностью и что есть скорее глубина объективного и сокровенного бытия; поступок совершается не только ра­ди него самого, нет, он указывает на бесконечный и спло­ченный ряд других реальных или возможных поступков, которые в совокупности я преподношу как содержание моего объективного и невидимого существа. Таким путем я пытаюсь манипулировать трансцендирующей меня трансцендентностью, отсылая ее к бесконечности моих “погашенных возможностей” именно для того, чтобы по­казать себя непревосходимым в том смысле, в каком непревосходима лишь бесконечность. С другой стороны, каждый из моих поступков призван указать на максималь­ную толщу “возможного мира” и должен представить ме­ня связанным с наиболее обширными сферами этого мира независимо от того, дарю ли я мир любимому и пытаюсь выступить в качестве необходимого посредника между ним и миром или просто манифестирую своими действиями свою бесконечно разнообразную власть над миром (день­ги, влияние, связи и т.д.). В первом случае я пытаюсь выступить в качестве бесконечной глубины, во втором — идентифицировать себя с миром. Такими разнообразными путями я предлагаю себя как непревосходимую величи­ну. Это мое предложение не стоит на собственных ногах, оно обязательно требует вклада со стороны другого, оно не может приобрести значимость факта без согласия свободы другого, которая должна сама пленить себя, признав себя как бы ничем перед лицом полноты моего абсолютного бытия.

Нам поставят на вид, что эти разнообразные попытки самовыражения предполагают язык. Мы не будем возра­жать, мы скажем лучше: они суть язык или, если хотите, фундаментальный модус языка. Ибо если существуют психологические и исторические проблемы, касающиеся существования, усвоения или применения того или иного частичного языка, то не существует никакой особой проб­лемы касательно того, что называют изобретением языка. Язык не есть феномен, добавленный к бытиюдлядругого; он и есть изначально бытиедлядругого, то есть тот факт, что некоторая субъективность воспринимается в ка­честве объекта для другой. Язык ни в коем случае не смог бы быть “изобретен” в универсуме чистых объектов, по­скольку он изначально предполагает отношение к дру­гому субъекту; а в интерсубъективности бытиядлядругого нет никакой надобности его изобретать, потому что он уже дан в факте признания Другого. В силу одного лишь того факта, что, как бы я ни поступал, мои свобод­но задуманные и исполненные действия, мои проекты в направлении моих возможностей имеют вовне меня смысл, который ускользает от меня и который я воспринимаю как внеположную мне данность,— я семь язык. Имен­но в этом смысле — и только в этом смысле — Хайдеггер прав, заявляя, что я есмь то, что я говорю. По существу этот язык не есть инстинкт уже сложившегося человеческо­го индивида, он не есть и изобретение нашей субъективно­сти; но не следует его сводить и к чистому “бытиювовнесебя”, присущему “вотбытию”. Язык составляет часть че­ловеческой природы, он есть первоначально проба того, что то или иное длясебя может сделать из своего бытиядлядругого, а затем — выход за пределы этой пробы с ис­пользованием его для осуществления моих возможностей, которые суть мои возможности, то есть для осуществле­ния моих возможностей быть тем или иным для других. Он не отличается поэтому от признания мною существо­вания других. Возникновение передо мною другого в ка­честве направленного на меня взгляда вызывает к жизни язык как условие моего бытия. Этот примитивный язык — не обязательно соблазнение, мы рассмотрим и другие его формы; впрочем, мы уже отмечали, что не существует никакой изначальной позиции перед лицом другого и что все позиции поочередно сменяют друг друга, причем каж­дая имплицирует другую. Но и наоборот, соблазнение не предполагает никакой заранее существующей формы языка: оно все целиком есть воплощение языка; это значит, что язык может обнаружить себя вполне и сразу через соблазнение как первичный способ самовыражения. Само собой разумеется, что под языком мы понимаем всякий феномен выражения, а не только членораздельное слово, которое есть уже производный и вторичный способ выра­жения, чье становление может составить объект истори­ческого исследования. В частности, при соблазнении язык имеет целью не дать знать, а заставить ощутить.

Однако в этой первой попытке нащупать чарующий язык я продвигаюсь вслепую, поскольку руководствуюсь лишь абстрактной и пустой формой моей объективности для другого. Я не могу даже представить себе, какой эффект будут иметь мои жесты и мои позы, ведь каждый раз их будет воспринимать и обосновывать свобода, трансцендирующая их, и они смогут иметь значение лишь в случае, если эта свобода придаст им таковое. “Смысл” моих выражений всегда ускользает от меня; я никогда не знаю точно, обозначаю ли я то самое, что хочу обозна­чить, или даже обозначаю ли чтолибо вообще; в данной конкретной ситуации мне понадобилось бы умение читать мысли другого, что в принципе невозможно. А поскольку я не знаю, что же я в действительности выражаю друго­му, я строю свою речь как незавершенный феномен, ускользающий от меня. В момент выражения я могу лишь догадываться о смысле того, что я выражаю, то есть, в ко­нечном счете, о смысле того, чем я являюсь, потому что в рассматриваемой нами перспективе выражать и быть — одно и то же. Другой всегда передо мною, он присут­ствует и переживается мною как инстанция, придающая смысл моей речи. Каждое выражение, каждый жест, каж­дое слово есть с моей стороны конкретное переживание отчуждающей реальности другого. Не только психопат может сказать, как, например, в случае психозов влия­ния, “у меня крадут мои мысли”. Нет, самый факт выражения есть кража мысли, поскольку мысль нужда­ется в помощи отчуждающей свободы, чтобы конституи­роваться как объект. Вот почему первичный аспект язы­ка, поскольку я пользуюсь им, обращаясь к другому, есть священное. В самом деле, священный объект есть объект мира, указывающий на трансценденцию за пределы мира. Язык обнаруживает для меня свободу того, кто молчаливо слушает меня, то есть его трансценденцию.

Но в то же самое время я остаюсь для другого зна­чащим объектом — каким я всегда и был. Для меня нет никакого способа, оставаясь при своей объектности, дать другому знать о моей трансценденции. Позы, выражения и слова всегда указывают другому лишь на другие позы, другие выражения, другие слова. Таким образом, язык остается для другого просто неким свойством, присущим магическому объекту, и самим этим магическим объектом: он есть некое действие на расстоянии, эффект которого точно известен другому. Таким образом, слово священно, когда использую его я, и магично, когда его слышит другой. Таким образом, мой язык известен мне не в боль­шей степени, чем мое тело,— как его видит другой. Я не могу ни услышать своей речи, ни увидеть своей улыбки. Проблема языка в точности параллельна проблеме тела, и описания, пригодные в одном случае, годятся и в другом. Между тем, очарование, даже если ему случится вызвать в другом зачарованность, само по себе вовсе не обязательно вызовет любовь. Оратор, актер, эквилибрист может зачаровать — но это не значит, что мы его любим. Конечно, мы не можем оторвать от него глаз; но он пока еще всего лишь выделяется на фоне мира, и очарование пока еще не делает чарующий объект последней целью трансценденции; как раз наоборот, оно и есть трансценденция. Когда же любимый в сбою очередь станет лю­бящим? Ответ прост: когда он построит проект быть любимым. Сам по себе другой объект никогда не имеет достаточно силы, чтобы вызвать любовь к себе. Если любовь имеет идеалом присвоение другого в качестве другого, то есть в качестве глядящей на меня субъективности, то этот идеал станет моим проектом лишь на почве моей встречи с другимсубъектом, не с другимобъектом. Само по себе очарование способно придать другомуобъекту, пытающе­муся соблазнить меня, лишь характер драгоценного объекта, которым хорошо бы обладать; возможно, она да­же заставит меня пойти на крупный риск ради его завоева­ния; но это желание присвоить один объект среди объек­тов мира никак не спутаешь с любовью. Любовь способна поэтому родиться в любимом лишь из переживаемого им опыта отчуждения и из его бегства к другому. Но опятьтаки любимый, если он находится в таком положе­нии, превратится в любящего лишь если предпримет быть любимым, то есть если то, чем он хочет завладеть, будет не телом, но субъективностью другого как таковой. В самом деле, единственное средство, которое он может себе представить для осуществления такого присвоения,— это заставить себя любить. Мы видим, таким образом, что моя любовь есть по своему существу мой проект сделать так, чтобы меня любили. Отсюда — новое противоречие и новый конфликт: каждый из любящих — в полной мере пленник другого, поскольку захвачен желанием заставит его любить себя, отвергая всех прочих; но в то же время каждый требует от другого любви, которая никоим об­разом не сводится к “проекту быть любимым”. Он требует, по существу, чтобы другой, не стремясь в первую очередь к тому, чтобы его полюбили, какимто внутренним зрением, в созерцательной и вместе аффективной интуиции увидел в своем любимом объективный предел своей свободы, непреложное и предопределенное основание своей транс­ценденции, совокупность бытия и верховную ценность. Любовь, ожидаемая от другого, не должна ничего требовать: она — чистая преданность без взаимности. Но как раз та­кая любовь не может существовать иначе, как в виде потребности любящего; и если любящий пленен, то чемто совсем другим: он в плену у своей собственной потреб­ности — в той мере, в какой любовь есть потребность быть любимым; он — свобода, которая хочет телесно во­плотиться и нуждается в чемто вне себя самой; то есть он — свобода, разыгрывающая бегство к другому, свобо­да, которая именно в качестве свободы настаивает на собственном отчуждении. Свобода любящего в самом его усилии заставить другого любить себя в качестве объекта самоотчуждается, уходит в телодлядругих, то есть выхо­дит к существованию в аспекте бегства к другому; она постоянно отказывается выступить в качестве чистой са­мости, потому что такое самоутверждение в качестве самого себя повлекло бы за собою исчезновение другого как взгляда и возникновение другого объекта, то есть сложилось бы положение вещей, при котором подрывается самая возможность быть любимым, ибо другой редуциру­ется до своего объектного измерения. Этот отказ делает свободу зависимой от другого, и другой в качестве субъ­ективности становится непревосходимым пределом свобо­ды длясебябытия, верховной и конечной целью, посколь­ку он хранит ключ от бытия любящего. Мы возвращаемся здесь к идеалу любовного предприятия: к отчужденной свободе. Только отчуждает свою свободу вовсе не люби­мый, а тот, кто хочет быть любимым, и ровно в той мере, в какой хочет быть любимым. Моя свобода отчуждает саму себя в присутствии чистой субъективности другого, на которой как на своем основании стоит моя объектив­ность; последняя никак не могла бы прийти к самоотчуж­дению перед лицом другогообъекта.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.