WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |
Он хочет, чтобы его избрали в качестве такой цели, ко­торая по сути дела заранее уже избрана. Это позволяет нам окончательно понять, чего, собственно, любящий тре­бует от любимого: он не хочет действовать на свободу Другого, а желает быть априори объективным преде­лом этой свободы, то есть такой же изначальной дан­ностью, как и она сама, и с первых же шагов высту­пать в качестве такого предела, который она должна при­нять как раз для того, чтобы стать свободной. Тем самым он хочет как бы “склеивания”, связывания сво­боды другого ею же самой: этот встроенный в свободу предел есть по существу данность, и само появление этой данности как предела свободы означает, что свобода приходит к существованию внутри этой данности, будучи своим собственным запретом на трансцендирование пос­ледней. И такой запрет необходим любящему одновре­менно как жизненный факт, то есть как нечто пассивно переживаемое,— одним словом, как непреложное обсто­ятельство — и вместе с тем как свободно принятое ре­шение. Запрет должен быть свободно принятым реше­нием, потому что неразрывно сливается со становлением свободы, избирающей саму себя в качестве свободы. Но он же должен быть и простой жизненной данностью, потому что должен быть всегда присутствующим импера­тивом, фактом, пронизывающим свободу Другого вплоть до ее сердцевины; и это выражается психологически в тре­бовании, чтобы свободное решение любить меня, заранее принятое любящим, таилось как завораживающая движу­щая сила внутри его сознательной свободной привязан­ности.

Мы схватываем теперь смысл этого требования: фак­тичность, призванная стать содержательным пределом для Другого (в моем требовании быть им любимым) и дол­женствующая в конечном итоге оказаться его собствен­ной фактичностью,— это моя фактичность. Именно в той мере, в какой я являюсь объектом, начинающим сущест­вовать в глазах Другого, я должен быть пределом, при­сущим самой его трансцендентности,— так, чтобы Другой, восходя к бытию, придал и мне бытие непревосходимого абсолюта, не в качестве уничтожающего длясебябытия, но в качестве бытия для другого посреди мира. Таким образом, желание быть любимым равносильно “зараже­нию” другого своей собственной фактичностью; равносиль­но желанию заставить его постоянно воссоздавать меня как условие его свободы, свободно подчиняющей и обязы­вающей себя; и в то же время равносильно желанию, чтобы эта свобода дала жизнь факту, а факт возвысился над свободой. Если бы такой результат мог быть достиг­нут, то я оказался бы прежде всего обеспечен со стороны сознания Другого. В самом деле, ведь причина моей трево­ги и моего стыда в том, что я воспринимаю и ощущаю себя в своем бытиидлядругого как нечто такое, через что другой всегда может перешагнуть в стремлении к че­муто Иному,— как простой объект оценочного суждения, простое средство, простое орудие. Источник моей тревоги в том, что мне приходится хотя и поневоле, но самому взять на себя бытие, навязанное мне другим в его абсо­лютной свободе: “Одному Богу известно, чем я для него являюсь! Бог знает, что он обо мне думает”. Это значит: “Бог знает, что он делает из моего бытия”; и меня пресле­дует это бытие, с которым мне грозит однажды встреча на какомнибудь перекрестке, которое мне так чуждо и которое, однако, является моим бытием, хотя, как я при всем том хорошо понимаю, встретить его, несмотря на все мои усилия, мне никогда не удастся. Но если Другой меня любит, я становлюсь непревосходимым, и это значит, что я оказываюсь абсолютной целью; тем самым я спасен от употребимости; мое существование посреди мира стано­вится точным соответствием моей собственной трансценденции, потому что моя независимость получает абсо­лютные гарантии. Объект, каким другой заставляет меня быть, есть теперь объекттрансценденция, абсолютная точ­ка отсчета, вокруг которой группируются как простые средства все вещиорудия мира.

Одновременно, будучи абсолютным пределом свободы, т. е. абсолютным источни­ком всех ценностей, я защищен от всякого обесценения: я — абсолютная ценность. И в той мере, в какой я при­нимаю свое бытие для другого, я принимаю себя как такую ценность. Таким образом, хотеть быть любимым — значит хотеть поставить себя вне всякой системы оценок, полагаемой другим как условие любой оценки и как объективное основание всех ценностей. Это требо­вание составляет обычную тему бесед между любящими и тогда, когда, как в “Тесных вратах”, тот, кто хочет быть любимым, отождествляет себя с аскетической моралью самопреодоления и мечтает стать воплощением иде­ального предела такого самопреодоления, и тогда, когда, что бывает чаще, любящий требует, чтобы любимый на деле пожертвовал для него традиционной моралью, до­пытываясь, предаст ли любимый своих друзей ради него, “украдет ли ради него”, “убьет ли ради него” и т. д. С такой точки зрения мое бытие неизбежно ускользает от взгляда любящего; или, вернее, оно становится объек­том взгляда иной структуры: не меня теперь должны рассматривать на фоне мира как “это вот” среди других “этих”, а, наоборот, мир должен раскрываться благодаря мне. Ведь в той мере, в какой становление свободы вызывает мир к бытию, я как предельное условие этого становления оказываюсь вместе и условием возникновения мира. Я оказываюсь существом, функция которого — вы­звать к существованию леса и воды, города, поля, других людей, чтобы вручить их затем другому, который построит из них мир, точно так же, как в матронимических общест­вах мать получает титулы и имя не для того, чтобы их со­хранить для себя, а для того, чтобы немедленно передать их своим детям. В какомто смысле, если я хочу быть люби­мым, то я — объект, по уполномочению которого мир начинает существовать для другого; а в какомто ином смысле я и есть мир. Вместо того, чтобы быть “этим вот”, рассматриваемым на фоне мира, я становлюсь тем объ­ектомфоном, в свете которого обнаруживается мир. Мое положение тем самым обеспечивается: взгляд другого не пронзает меня больше насквозь, превращая в конечную вещь; он уже не фиксирует мое существо просто таким, каково оно есть; он уже не может рассматривать меня как неприглядного, как низкорослого, как низменного, потому что эти черты с необходимостью представляют собой ограничение факта моего бытия и восприятие моей конечной вещности как именно конечной вещности. Ко­нечно, мои возможности остаются трансцендированными возможностями, “погашенными возможностями”; но зато я обладаю всеми возможностями; я — все погашенные возможности мира; тем самым я перестаю быть существом, которое можно понять исходя из других существ или из моих собственных действий; я требую, чтобы любящий внутренним взором видел во мне такую данность, которая вбирает в себя абсолютно всё и служит исходной точкой для понимания любых существ и любых действий. Мож­но сказать, немного исказив знаменитую стоическую формулу, что “любимый способен сделать тройной кульбит”. Идеал мудреца и идеал того, кто хочет быть любимым, действительно совпадают в том, что тот и другой хотят быть объектомтотальностью, доступным такой глобальной интуиции, которая воспринимает поступки в мире любимо­го и в мире мудреца как частичные структуры, подле­жащие истолкованию исходя из тотальности. И подобно тому, как мудрость выступает в качестве состояния, достигаемого путем абсолютной метаморфозы, точно так же свобода другого должна абсолютно преобразиться, чтобы я мог достичь статуса любимого.

До сих пор это описание могло бы совпасть со зна­менитым гегелевским описанием отношений между госпо­дином и рабом. Любящий хочет быть для любимого тем, чем гегелевский господин является для раба. Но здесь аналогия кончается, потому что господин у Гегеля требует свободы раба лишь маргинальным и, так сказать, имплицитным образом, тогда как любящий в первую, очередь требует от любимого свободного решения.

Чтобы другой любил меня, я должен быть свободно избран им в качестве любимого. Мы знаем, что в расхожей термино­логии любви к любимому прилагается понятие “избран­ник”. Выбор этот, однако, не должен быть относитель­ным, сделанным применительно к обстоятельствам: любя­щий расстраивается и ощущает себя неполноценным, ког­да думает, что любимый избрал его из числа других. “Ага, значит, если бы я не приехал в этот город, если бы я не посещал такогото, ты бы не познакомилась со мной, не любила бы меня?” Эта мысль терзает любящего: его любовь оказывается одной из многих других, ограничен­ной фактичностью любящего и его собственной, фактич­ностью, случайными обстоятельствами встречи: она стано­вится любовью в мире, объектом, предполагающим су­ществование мира и, возможно, в свою очередь существу­ющим для какихто других объектов. Он требует чегото совсем иного, выражая, однако, свое требование в нелов­ких формулах, отдающих “вещизмом”; он говорит: “Мы созданы друг для друга”, или, может быть, употребляет выражение “родная душа”. Тут требуется истолкование: он прекрасно знает, что слова “созданы друг для друга” относятся к изначальному выбору. Этот выбор может исходить от Бога как от существа, обладающего абсолют­ным выбором; впрочем, Бог обозначает здесь просто предельность абсолютного требования. Ведь любящий по существу требует одного,— чтобы любимый сделал его предметом своего абсолютного выбора. Это означает, что все бытиевмире, принадлежащее любимому, должно быть любящимбытием. И поскольку другой является ос­нованием моего бытияобъекта, я требую от него, чтобы свободное становление его бытия имело единственной и абсолютной целью его выбор меня, то есть чтобы он свободно избрал для себя существование, призванное обосновывать мою объектность и мою фактичность. Тем самым моя фактичность оказывается “спасенной”. Она уже не есть та немыслимая и непреодолимая данность, какою я был: она — то, для чего другой свободно решает существовать; она — цель, которую он ставит перед собой. Я заразил его своей фактичностью, но поскольку он за­разился ею по свободному решению, он возвращает ее мне как принятую и санкционированную: он — ее основа­ние в том смысле, что она — его цель. В свете этой любви я уже иначе воспринимаю свое отчуждение и свою соб­ственную фактичность. Она теперь — в ее бытии для другого — уже не факт, а право. Мое существование обеспе­чено тем, что оно необходимо. Это существование, насколь­ко я беру его на себя, становится чистым благодеянием. Я существую потому, что раздариваю себя. Эти вены на моих руках, предмет любви,— они существуют благо­даря моей доброте. Как я хорош тем, что у меня есть глаза, волосы, брови и я их неустанно раздариваю в пре­избытке щедрости в ответ на неустанное желание, в кото­рое по своему свободному выбору превращается другой. Тогда как раньше, когда нас еще не любили, нас трево­жил этот неоправданный, не знающий себе оправдания протуберанец, каким было наше существование, тогда как раньше мы чувствовали себя “лишними”, теперь мы ощу­щаем, что наше существование принято и безусловно одобрено в своих мельчайших деталях абсолютной свобо­дой, вызванной к жизни этим же моим существованием,— свободой, которая желанна и нашей собственной свободе. Вот источник радости любви, когда она есть: чувство, что наше существование оправдано.

И вместе с тем, если любимый может нас любить, он всецело готов быть присвоенным нашей свободой: ибо то бытие любимым, которого мы желаем, уже и есть онто­логическое доказательство, приложенное к нашему бытию для других. Наша объективная сущность предполагает существование другого, и наоборот, именно свобода другого служит обоснованием для нашей сущности. Если бы нам удалось интериоризировать всю эту систему, мы оказались бы обоснованием самих себя.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.