WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 |

Ж.П. Сартр

Первичное отношение к другому: любовь, язык, мазохизм

Что справедливо относительно меня, справедливо от­носительно другого. Пока я пытаюсь высвободиться из хватки другого, другой пытается высвободиться из моей хватки; пока я пытаюсь подчинить другого, другой пы­тается подчинить меня. Дело идет вовсе не о какихто односторонних отношениях с неким объектом в себе, а о взаимных и подвижных отношениях. Нижеследующие опи­сания должны поэтому рассматриваться в свете конфлик­та. Конфликт — это изначальный смысл бытия для другого.

Если исходить из первичного откровения другого как взгляда, то мы должны признать, что воспринимаем свое неуловимое бытиедлядругого в форме обладания. Мною владеет другой: взгляд другого манипулирует моим телом в его обнаженности, заставляет его явиться на свет, вылепливает его, извлекает его из неопределенности, видит его так, как я его никогда не увижу. Другой владеет тайной: тайной того, чем я являюсь. Он дает мне бытие и тем самым владеет мною, я одержим им, и это его владение мною есть не более и не менее как его созна­ние обладания мною. И я, признавая свою объектность, ощущаю, что у него есть такое сознание. В плане созна­ния другой для меня — это одновременно похититель моего бытия и тот, благодаря которому “имеется” бытие, яв­ляющееся моим бытием. Так я прихожу к понима­нию этой онтологической структуры: я ответственен за свое бытиедлядругого, но сам не являюсь его осно­вой; мое бытиедлядругого является таким образом в виде случайной данности, за которую, однако, я от­ветственен, и другой полагает основу моему бытию по­стольку, поскольку это бытие имеет форму “имеющегося”; но другой за него не отвечает, хотя он и создает его по своей вольной воле, в своей свободной трансценденции и ее силами. Так что в той мере, в какой я раскры­ваюсь перед самим собой как ответственный за свое бытие, я отвоевываю себе то бытие, каким, собственно, уже и являюсь; то есть я хочу его отвоевать или, в более точных выражениях, я являюсь проектом отвоевания для себя моего бытия. Эта вещь, мое бытие, пред­стает мне как мое бытие, но издали, как пища Тан­тала; я хочу протянуть руку, чтобы схватить ее и поста­вить ее на основание моей собственной свободы. В самом деле, если мое бытиеобъект, с одной стороны, есть не­выносимая случайность и чистое “обладание” мною дру­гим человеком, то, с какойто другой стороны, это мое бытие есть как бы указание на то, что я обязан отвоевать и обосновать в качестве моего собственного основания. Но это невозможно себе представить иначе, как путем присвоения мною себе свободы другого. Выходит, мой проект отвоевания самого себя есть по существу проект поглощения другого. При всём том проект этот должен оставить нетронутой природу другого. Иначе говоря: 1) Пытаясь поглотить другого, я тем не менее не пе­рестаю утверждать другого, т. е. не перестаю отрицать свое тождество с другим: ведь если другой, основание моего бытия, растворится во мне, то мое бытиедлядругого испарится. Если, таким образом, я проектирую осуществить единение с другим, то это означает, что я проектирую вобрать в себя инаковость другого как тако­вую, как мою собственную возможность. Дело для меня идет, собственно, о том, чтобы придать своему бытию возможность вбирать в себя точку зрения другого. Задача, однако, вовсе не в приобретении просто какойто еще одной абстрактной познавательной способности. Ведь я проектирую присвоить себе не просто категорию дру­гого: такая категория неизвестна и даже немыслима. Нет, отправляясь от конкретного, выстраданного и про­чувствованного опыта другого, я хочу вобрать в себя этого конкретного другого как абсолютную реальность, в его инаковости. 2) Другой, которого я пытаюсь ассимилировать, никоим образом не есть другойобъект. Или, если хотите, мой проект инкорпорации другого ни­коим образом не тождествен моему отвоеванию своего бытиядлясебя, моей подлинной самости и преодолению трансценденции другого путем осуществления моих собст­венных возможностей. Я вовсе не намерен разрушить собственную объективность путем объективации другого, что было бы равносильно избавлению меня от моего бытиядлядругого; как раз наоборот, я хочу ассимили­ровать другого как глядящегонаменядругого, и в такой проект ассимиляции входит составной частью возросшее признание моего бытияподвзглядом другого.

Словом, я целиком отождествляю себя с моим бытиемподвзглядом, чтобы сохранить внеположную мне свободу глядящего на меня другого, и, поскольку мое бытиеобъектом есть мое единственное отношение к другому, постольку это бытиеобъектом оказывается единственным имеющимся у меня орудием для присвоения мною себе чужой свободы. Так, в плане реакции на провал третьего экстаза, мое длясебя хочет отождествить себя со свободой другого, выступая гарантом его бытиявсебе. Быть в самом себе другим — идеал, конкретно выступающий всегда в виде вбирания в себя этого вот другого,— это первичное со­держание отношений к другому; иначе говоря, над моим бытиемдлядругого нависает тень некоего абсолютного бытия, которое оставалось бы самим собою, будучи дру­гим, и другим, будучи собою, и которое, свободно при­давая себе как другое свое бытиесобой и как свое — бытиедругим, было бы не менее как бытием онтологи­ческого доказательства, т. е. Богом. Это идеал ос­танется неосуществимым, если я не преодолею изна­чальную случайность моих отношений к другому, т. е. тот факт, что не существует никаких отношений внутрен­ней негативности между негацией, в силу которой другой делается другим относительно меня, и негацией, в силу, которой я делаюсь другим для другого. Мы видели, что эта случайность непреодолима: она — факт моих отношений с другим, как мое тело есть факт моего бытиявмире. Единство с другим фактически неосуществимо. Оно нео­существимо и юридически, потому что ассимиляция бы­тиядлясебя и другого внутри одной и той же трансцен­денции с необходимостью повлекла бы за собой исчезно­вение у другого черт его инаковости. Таким образом, условием для того, чтобы я проектировал отождествление другого со мною, является постоянное отрицание мною, что я — этот другой. Наконец, этот проект объединения есть источник конфликта, коль скоро я ощущаю себя объектом для другого и проектирую ассимилировать его, оставаясь таким объектом, тогда как он воспринимает меня как объект среди других объектов мира и ни в коей мере не проектирует вобрать меня в себя. При­ходится, стало быть,— поскольку бытие для другого пред­полагает двойное внутреннее отрицание —действовать на то внутреннее отрицание, в силу которого другой трансцендирует мою трансценденцию и заставляет меня существовать для другого, т. е. действовать на свободу другого.

Этот неосуществимый идеал в той мере, в какой он высится над моим проектом отвоевания самого себя в присутствии других, нельзя уподобить любви постольку, поскольку любовь есть предприятие, т. е. органическая совокупность проектов развертывания моих собственных возможностей. Однако он — идеал любви, ее движущее начало и ее цель, ее собственное содержание. Любовь как первичное отношение к другому есть совокупность проектов, посредством которых я намерен осуществить это содержание.

Эти проекты ставят меня в прямую связь со свобо­дой другого. Именно в этом смысле любовь есть конфликт. В самом деле, мы отмечали, что свобода другого — это основание моего бытия. Но как раз потому, что я существую за счет свободы другого, я как бы ничем не обеспечен, я нахожусь под угрозой со стороны этой сво­боды; она замораживает мое бытие и заставляет меня быть, она наделяет меня содержаниями и отнимает их у меня, мое бытие изза нее оказывается вечным пассивным ускользанием от самого себя. Не имеющая передо мной никакой ответственности и недосягаемая, эта протеическая свобода, к которой я привязан, может со своей стороны связать меня тысячью различных способов бытия. Мой проект отвоевания моего существа не может осущест­виться, кроме как если я овладею этой свободой и реду­цирую ее к такой свободе, которая подчинена моей свободе. Одновременно это и единственный способ, каким я могу действовать на то свободное отрицание интериорности, в силу которого Другой конституирует меня в Другого, т. е. в силу которого передо мной открыва­ются пути будущего отождествления Другого со мной.

Для прояснения здесь можно было бы обратиться к проб­леме, которая кажется чисто психологической: почему лю­бящий хочет быть любимым? В самом деле, если бы Любовь была чистым желанием физического обладания, ее можно было бы во многих случаях без труда удовлет­ворить. Например, герой Пруста, который поселяет свою любовницу у себя, может видеть ее и обладать ею в любое время суток и сумел поставить ее в положение полной материальной зависимости, должен был бы изле­читься от своей тревоги.

Однако его, наоборот, как известно, гложет забота. Сознание — вот пространство, в которое Альбертина ускользает от Марселя даже тогда, когда он рядом с ней, и вот почему он не знает покоя, кроме как в минуты, когда видит ее спящей. Ясно, таким образом, что любовь хочет пленить “сознание”. Но почему хочет? И каким образом? Понятие “собственности”, так часто привлекаемое для объяснения любви, по сути дела никак не может быть первичным. Зачем мне хотеть присвоения другого в свою собственность? Это мне нужно ровно в той мере, в какой мое бытие оказывается функцией Другого. Однако этим предполагается совершенно определенный способ присвоения: мы хотим овладеть именно свободой друго­го как таковой: И не через волю к власти: тиран насме­хается над любовью; ему довольно страха. Если он ищет любви своих подданых, то лишь ради политики, и если он находит какойто более экономичный способ их порабо­тить, то сразу хватается за него. Кто хочет быть люби­мым, тот, напротив, не желает порабощения любимого существа. Его не манит перспектива стать объектом гнетущей, механической страсти. Он не хочет обладать автоматом, и если вы намерены его оскорбить, вам стоит только изобразить перед ним страсть любимого как ре­зультат психологического детерминизма: любящий почу­вствует свою любовь и свое бытие неполноценными. Если Тристан и Изольда безумеют от какогонибудь лю­бовного снадобья, они становятся менее интересны; и случается, что полное порабощение любимого существа убивет любовь любящего. Он промахнулся мимо цели: если любимый превратился в автомат, любящий оста­ется в одиночестве. Таким образом, любящий не хочет обладать любимым как обладают какойнибудь собствен­ностью; он мечтает о совершенно особом виде присвоения. Он хочет обладать свободой именно как свободой.

Но, с другой стороны, он не может удовлетвориться таковой, в общемто, возвышенной формой свободы, как свободное и добровольное обязательство. Кого устроит любовь, выступающая чистой верностью однажды данной клятве? Кто согласится, чтобы ему сказали: “Я вас люблю, потому что я по своей свободной воле связал себя обязательством любить вас и не хочу изменять своему слову; я вас люблю ради своей верности самому себе”? Поэтому любящий требует клятв — и клятвы его раздражают. Он хочет быть любим свободой — и тре­бует, чтобы эта свобода в качестве свободы уже не была свободной. Он хочет, чтобы свобода Другого сама при­дала себе образ любви,— причем не просто в начале любовной связи, а в каждый ее момент,— и в то же самое время он хочет, чтобы эта свобода пленилась им, любящим, именно в своем качестве свободы, чтобы она возвращалась к самой себе, как в безумии, как в сновидении, и желала своего плена. И этот план должен быть свободной и вместе завороженной отдачей себя в наши руки. В любви мы не хотим от другого ни детерминизма страстной одер­жимости, ни недосягаемой свободы: мы хотим свободы, которая играет роль страстной одержимости и сама захва­чена своей ролью. А в отношении себя любящий пре­тендует на роль не причины такой радикальной моди­фикации свободы, а уникального и привилегированного повода для нее. В самом деле, стоит ему пожелать быть причиной, как он сразу делает любимого просто вещью среди вещей мира, неким инструментом, поддающимся трансцендированию. Не здесь суть любви. В Любви лю­бящий хочет, напротив, быть “всем в мире” для любимого; это значит, что он ставит себя рядом с миром; он сосре­доточивает в себе и символизирует весь мир, он есть это вот, которое объемлет собою всех других “этих вот”, он — объект и согласен быть объектом. Но, с другой стороны, он хочет быть объектом, в котором готова потонуть свобода другого; объектом, в котором другой согласен обрести как бы свою вторую данность, свое бытие и смысл своего бытия; предельным объектом трансценденции, объектом, в стремлении к которому трансцен­дентность Другого трансцендирует все другие объекты, но который сам никоим образом не поддается для нее трансцендированию. И прежде всего любящий хочет, чтобы свобода Другого замкнула сама себя в некоем круге; т. е. чтобы в каждый момент сознательного принятия любимого в качестве непреодолимого предела своей трансценденции свобода Другого была движима уже совершившимся фактом внутреннего принятия.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.