WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 35 |

РУЧКО СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ

“ПОХМЕЛЬЕ ЖИЗНЬЮ “

“Возможно многое, что никогда не становится действительным,

ибо только необходимое становится действительным”

(стоик Хриссип)

Предисловие

Будучи в Испании, где проживал некоторое время, я познакомился с одним русским. Знакомство наше состоялось, как и вообще все знакомства, которые происходят на земле (если они не запланированы заранее), можно сказать, случайно. Ибо трудно даже сейчас определенно доложить причину как оно вообще само по себе состоялось: Осталось лишь ясное осознание того, что мы знакомы с этим человеком всегда. Почему именно такое представления оформилось в моем сознании я не знаю. Единственное, что могу объяснить себе с большой долей достоверности – это, то, что мы с моим ранее новым, а ныне – уже старым, другом весьма похожие по психологическому строению типы. Разница между нами заключается лишь в способах оценки одного и того же события или явления; взгляды наши в общем, контексте совпадают, но им истолковываются с точки зрения чувств, а мной с точки зрения разума – в этом и заключалось наше кардинальное отличие друг от друга. Почему заключалось? Потому что пути наши жизненные разошлись в разные стороны, а из этого уже следует, что наше знакомство состоялось по какойто необходимой причине и, соответственно, продлилось столько, сколько должно было бы продлиться. Длительность же взаимоотношений между людьми, наверное, с одной стороны измеряется временем, с другой же стороны, скорее всего, некоей естественной внутренней необходимостью каждого человека в, любого рода, взаимоотношений. Таким образом, два этих понятия, время и необходимость, не существуют одно без другого, а, наоборот, в большей мере, являются взаимозависимыми величинами, где время определяет необходимость. Последняя же определяет продолжительность во времени тех или иных событий в жизни. Поэтому даже кажущиеся нам бесполезные и малозначащие встречи, своей представляемой бесполезностью, определяют их необходимость. Вот за такими рассуждениями мы и коротали вдвоем, сидя в шезлонгах на террасе, лениво передвигая шахматными фигурами, скрываясь от невыносимой жары средиземноморья, которая повергает в плотную летаргию все движение жизни; жизнь, как бы останавливает своё вечное течение, пребывая при этом в блаженстве пассивности, покоя, тишины и равнодушия ко всему имеющемуся в бытие. Игра в шахматы, море, прохладительные напитки и философские размышления дилетантов в философии, коими мы и являлись, составляли для нас в то время самое прекрасное время препровождения. Скорее всего, абсолютное безделье, праздность и леность, суть всякого рода размышлений и рассуждений над вечным. Может быть, античные философы именно по этой самой причине и называются ныне самыми мудрыми из живших ранее людей и более мудрыми по сравнению с абсолютным большинством, живущим сейчас. Следовательно, общепринятое сегодня стремление к активности движения отрицает по сути даже возможность философского осмысления своей собственной жизни, что, в свою очередь, указывает на педантичную глупость нашего существования, в котором представляемость случайности есть трагедия, а осознанная необходимость этих случайностей, суть драматизм жизни. Испания, вернее сказать испанский образ жизни, являл для нас, в этой связи, великолепную возможность попытаться осмыслить своё земное существование, ибо, для нас для русских, бешеная активность испанской жизни есть абсолютная пассивность в сравнениях с российской действительностью. Три кита, на которых построено все испанское, это trankilo, espero, manana (спокойно, подожди, завтра), т.е. в Испании все спокойно ожидают завтрашний день и никуда не торопятся. Причина этого, помоему, кроется в крайней рациональности и практичности испанского бытия вообще; ведь для того, чтобы, никуда не торопясь, ожидать завтрашний день, по меньшей мере, необходимо быть уверенным в завтрашнем дне, а быть в нём уверенным и знать, что он будет подобен вчерашнему или сегодняшнему дню – одно и то же явление, которое ведет к желанию no preocuparse siempre (исп. не переживать всегда). Даже тогда, когда испанцы высмеивают французов по поводу их снобизма и скупости (наподобие того, как мы посмеиваемся над украинцами), они не могут абстрагироваться от этого всепоглощающего рационализма, хотя и превозносят своё иррациональное отношение к жизни по сравнению с французской практичностью. Испанцы, например, гордятся тем, что живут от зарплаты до зарплаты и больше денег тратят на развлечения и удовольствия, нежели их северные соседи. Если же обратить внимание на то, как они это делают, то у любого русского появиться лёгкая ирония над этим самообманом; ибо, прежде чем потратиться на удовольствия испанец должен все текущие расходы оплатить наперёд, только после этого, оставшуюся сумму он способен растратить на себя. Что же касается нас, русских, то естественная наша иррациональность проявляется наоборот; мы кардинально и решительно удовлетворяем, первым делом, свои естественные внутренние потребности, и, только лишь, после этого (если чтолибо остаётся) оплачиваем все текущие расходы. Для нас рационально все то, что наполняет нашу душу, потому как смысл русской жизни заложен, в этой самой, славянской душе в виде естественной потребности, которая и руководит нашими действиями. Испанец же выносит понятие души (alma) за рамки индивидуальности – во внешний мир, абсолютно не различая внутреннее и внешнее, а наоборот гордится тем, что внешне он такой же, как внутренне, выражая свою искренность именно таким выражением, которое на русский язык переводится вышесказанным, soy como estoy. Отсюда происходит и различие в понимании жизни вообще; испанцы, а, равно как и европейцы, англичане и американцы, руководствуются в действиях и поступках внешней необходимостью. Или потребность их жизнедеятельности находится во внешнем мире; мы же эту необходимость и потребность видим во внутреннем своём мире, т.е. в душе, которая и есть, сама по себе, и, необходимость и потребность.



В размышлениях о необходимом, случайном, возможном и действительном мы, с моим визави, убивали скуку объективной испанской жизни. При этом, неминуемо сравнивали её с российской действительностью, в которой, оказывалось, внешняя нужда была причиной активной внутренней жизни человека. Из этого и исходило более цельное и более полное понимание души, её сущности и её свойств, которые для западного человека недоступны по причине абсолютного отсутствия объективной нужды. Но объективное благополучие, с другой стороны, также определяло некоторую душевную активность, а вот как она расценивалась, зависело от самого человека; применительно к испанцу – жизнь его души есть некое неудовлетворенное душевное состояние, которое неудовлетворенно своим же непониманием сущности такого состояния.

В скором времени, испытывая настоятельную потребность в движении, я стал собираться отбыть во Францию, а оттуда уже домой. Перед самым моим отъездом мой друг протянул мне большую общую тетрадь со словами: “Я однажды, по воле случая, имел возможность долгое время размышлять над понятиями судьба и случайность. Все свои мысли я записывал в эту тетрадь. Надеюсь, тебе будет интересно поразмышлять над этим же самым вместе со мной и если тебе будет хоть какаято польза от этого – я буду несказанно рад этому”. Расставание было тяжёлым. Гдето в глубине души я предчувствовал, что мы больше никогда не увидимся. Пожелали друг другу mucho suerte (исп. большой удачи), порусски крепко обнялись, присели на дорожку, и я отбыл в путь. Только, по прошествии довольно приличного отрезка времени, мне представилась возможность, в спокойной обстановке моего родного дома, внимательно ознакомиться с рукописью моего испанского друга, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Впечатление такого рода, по сути своей, есть реакция организма на некоторое несоответствие моего знания личности, хорошо знакомого мне человека, с реальным содержанием его естества. “Чужая душа потёмки”, говорят у нас в России, но когда человек стремиться познать свою душу для самого себя, тогда, сама по себе, душа может быть понятна другим. Посему, немного отредактировав рукопись, я решил предать огласке переживания обычной, ничем не примечательной, скорее всего, безнравственной и аморальной, в том смысле в каком последнее употребляется у всего “нравственного” большинства, следовательно, естественной души. Именно естественная история души может быть вообще полезна своею познавательной ценностью, ибо представленная без лицемерия, без прикрас, без стремления казаться гораздо лучше, чем есть на самом деле, порочная, как все живое, и несчастная, как все человеческое, душа всё же является той благодатной почвой, из которой произрастает добродетель, свойственная, исключительно, ей одной. Итак, друга моего зовут Серж Лунов.





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1.

Лунов в одиночестве коротал время, сидя в маленькой “кафешке”, на левом берегу Дона. Попивая лениво кофе, как всегда и, практически везде, паршиво приготовленный, с прохладной минеральной водой “перье”, на этикетке которой было указанно, что данный продукт изготовлен во Франции, с чем Лунову было трудно согласиться, потому что недавно он участвовал в сделке, в которой “фура” минеральной воды “Аксинья”, изготовленная не совсем заводским способом, благополучно, подешевке, была продана московским коммерсантам. По большому счету, ему было абсолютно не важно где была изготовлена вода; важно то, что ему нравилось пить кофе потурецки, чередуя глоток горячего напитка с глотком прохладной воды. К этому он пристрастился в Батуми, куда был распределен после окончания военного училища за “хорошее” поведение в процессе четырёхлетнего обучения. Все шесть с копейками лет, которые Серж прослужил в доблестных войсках Российской Федерации, сопровождались арестами на гауптвахту, нарядами вне очереди, советами училища и офицерскими судами чести, и, вообще, применением к его персоне всех возможных и невозможных методов наказаний. “А в чем, собственно говоря, спросил себя Лунов, состояла моя вина? В том, что я не хотел быть одним из членов этой безликой массы; в том, что не позволял с собой относиться как с рабом; в том, что своё личное достоинство всегда считал превыше всех “звёздных” благ, которые даруются в обмен на это самое достоинство. Поэтому лучший период моей военной службы приходился на то время, когда я выполнял боевые задачи по охране и обороне объектов, по сопровождению грузов в горах, короче говоря, всего того времени, которые проводил в горах Кавказа и вне воинской части. Как прелестны горы, до сих пор помню. Наверное, никогда не сотрётся из памяти их величие: Крестовый перевал, Рикотский перевал, сванэтская чача, хванчкара, оджалеши, хинкали, сациви и запечённые молочные парасята, и многое другое, чем славится Грузия. В её горах, как бы чувствуешь свою сопричастность природе, мистическое, какоето, сопереживание; один только взгляд в горную даль доставляет душе огромное наслаждение, наслаждение взглядом всегда есть естественная форма удовольствия; в этом и состоит ценность последнего. Как, например, сейчас получаю удовольствие от вида покрытых зеленью берегов Дона, от проплывающих по нему барж, прогулочных катерков и пассажирских ракет и от тишины – такое ощущение, что я из покоя своего бытия созерцаю внешнюю суету”. Повседневная же воинская служба для Лунова была сродни каторге; вид “краснорожих”, упитанных и лоснящихся своим лицемерием, ханжеством и лизоблюдством штабных офицеров, которым необходимо ещё и подчиняться, пробуждал в нём неподконтрольную внутреннюю ярость по отношению к этому роду существ. Один образ начальника строевой части полка затмевал все мыслимые, и не мыслимые, представления об офицерской романтике, которой был болен Серж, ибо начальник этот являлся натуральным гомосексуалистом с красной, холеной рожей и толстеньким, аморфным, изнеженным телом. Своей нетрадиционной ориентации он абсолютно не скрывал, что никак не увязывалось с его формой подполковника, и, по большому счету, отрицало саму возможность, по крайней мере, для Лунова, восприятия его как офицера Российской Армии. Последнее обстоятельство и сыграло свою роковую роль в завершении военной карьере Сержа. Произошло это следующим образом: Сменившись, в очередной раз, с блокпоста, Лунов приехал в часть, где, как обычно это происходило, со своими армейскими друзьями отметил грузинской чачей свой приезд. Находясь слегка “под шафе”, он направился в свою комнату в общежитии, которое находилось на территории полка. Проходя мимо штаба, Лунов встретился с начальником строевой части, но не приветствовал подполковника отданием воинской чести, чего требуют общевоинские уставы.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 35 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.