WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 23 |

I. Наедине с живой книгой

МАНЯЩЕЕ

ЧУДО

Я перечел строки, в которых известный писатель выражает признательность книгам:

«Будто погруженные в сон, безмолвно стоят они вдоль стены... Они не кричат тебе умоляюще вслед, не рвутся вперед. Они не просят, они ждут, когда ты откроешься им сам, и лишь тогда они открываются тебе. Сначала тишина: вокруг нас, внутри нас, и, наконец, ты готов принять их — вечером, отринув заботы, днем, устав от людей, утром, очнувшись от сновидений».

Увы, нет, к сожалению, теперь той располагающей к чтению тишины, о которой проникновенно писал когдато Стефан Цвейг. Звучит голос радио, размноженный транзисторами, гремят магнитофонные ленты, днем и вечером маняще мелькает экран телевизора.

Естественное беспокойство охватило читающий мир.

Я перебираю пожелтевшие и свежие вырезки газет, листаю страницы журналов.

«...Книга умерла... Эра печатного слова идет к концу, наступает эра изображения...» — панически утверждают одни.

Другие резонно замечают: «Телевидение — тоже своего рода «печатный» станок, которому суждено внести в историю культуры вклад не меньший, если не больший, чем внесло изобретение Гутенберга».

«Вот именно,— острят юмористы.— Два самых больших открытия человечества — книгопечатание, которое способствует распространению книги, и телевидение, которое отрывает человека от чтения».

«Книга, если вдуматься, большее чудо, чем телевизор,— иронизирует серьезный писатель,— телевизор смотреть может и гусь, а книгу читать может только человек...».

Энтузиасты телевидения спокойно парируют: «Развитие телевидения не зависит ни от презрения, ни от признания. Отрицать телевидение поздно! Оно есть. Оно будет».

Спорят, обсуждают, волнуются литераторы, социологи, деятели культуры… Можно посмеяться над теми, кто предвещает кончину литературы, но не видеть изменений в психологии читателя и отношении к книге с появлением телевидения уже нельзя.

Думается, однако, что, как ни популярно и всемогуще телевидение, как ни манки его соблазны, литература имеет свои сильнейшие притягательные особенности. Отменить книгу невозможно, как, впрочем, нельзя отменить и телевидение. И надо не отменять, а развивать и то и другое в активном творческом единении. Телевидение не обязательно должно сокращать число читающих. Напротив, оно может возбудить еще больший интерес к писателю, его книге, литературе в целом — популяризировать ее традиционные жанры, создавать новые, собственные...

ДРУГАЯ ПРОФЕССИЯ! Телевидение... В юности и слова такого не слыхал. Только после войны в Харькове, где я тогда работал в театре, я увидел в доме моего учителя — известного актера и режиссера Александра Григорьевича Крамова — большой ящик с маленьким экранчиком. Впереди линза с водой увеличивала изображение — маленькие движущиеся тени то расплывались, то преобразовывались бесформенно, то неузнаваемо искажались. И всетаки это было чудо! Оно вызывало удивление. Но над ним и посмеивались: юмористы на эстраде пародийно показывали певца, когда исчезал звук, танцора, словно распиленного на куски. Было смешно.

Но странно: люди все больше и больше покупали эти громоздкие ящики, ставили в видный угол, усаживались против них на целый вечер. Это удивляло нашего брата — театрала. Признаюсь, мне импонировало тогда раздражение актеров театра и кино — они не понимали, как можно творить для телезрителей, этих типов, по выражению одной зарубежной кинозвезды, в домашних туфлях, которые чистят картошку!..

Однажды меня вызвал директор театра, в котором я работал, и сказал, что поставленный мною спектакль — это была комедия Б. Нушича «Доктор философии» — должен пойти по телевидению. Я принял эту весть без энтузиазма. Впрочем, мне было все равно, так как спектакль очень много раз прошел на сцене — сделал свое дело.

Пришли с телевидения три человека, посмотрели спектакль, пригласили актеров и меня к себе.

Так я впервые увидел студию. Она была простой и голой. Освещенная дежурным светом, она казалась похожей на ночную сцену, когда декорации убраны, кулисы подняты, видны только кирпичные стены с красными пожарными баллонами. Здесь стены были элегантные. И вдоль них стояли камеры без объективов, на штативах, и похожие на колодезные журавли большие никелированные шесты, к которым подвешивают микрофоны. Поставили стол, за который сели работники телевидения. Актеры перед ними проигрывали сцену за сценой в условной выгородке. Сидящие за столом о чемто шептались, чтото фиксировали, просили актеров изменить мизансцену, повернуться именно в эту, а не в другую сторону, не кричать и т. д. Я слышал только обрывки фраз: «Первая камера...», «Это беру я...», «Здесь наезд...», «Крупешник...» И все время чтото записывали.

Мне стало както скучно: как можно раскладывать живые чувства актера, его волнение «расписывать»? Я искренне жалел этих людей, которые занимались, как мне казалось, делом, совершенно далеким от искусства. И мысленно благодарил судьбу, что служу искусству истинному, живому. Я подумал тогда, что никогда не смог бы делать то, что делали эти люди, сидевшие за столом в студии телевидения. И был счастлив тем, что работаю в театре.

Через некоторое время я переехал в Москву, в Драматический театр имени Станиславского, оказался рядом с таким великолепным мастером, как Михаил Михайлович Яншин. Казалось, все складывается для меня как нельзя лучше. Однако по сложным житейским обстоятельствам я вынужден был оставить театр (я тогда не думал, что навсегда) и стать режиссером телевидения...

...Задребезжал звонок. Я проснулся, поднял трубку:

Слушаю.

Доброе утро. Я — ваш ассистент. Меня к вам прикрепили.

Я машинально бросил взгляд на часы: только половина седьмого.

Очень приятно. Почему так рано? Извините, я недоучел, что вы из театра,— кажется, вы привыкли к другому режиму.— Я услышал в трубке сочувствующий вздох, но он мне показался ироническим.

Во сколько надо быть на студии? В восемь.

Ровно в восемь утра я был на студии.

Через несколько дней мы ходили по всей студии, заглядывали к операторам, в отдел координации, в цеха. Мой ассистент — небольшого роста, опрятно одетый, с туго набитой папкой под мышкой, чемто похожий на молодого адвоката в старом суде — торжественно, значительно подавал меня собеседникам как опытного театрального режиссера, стараясь извлечь выгоду: в отделе координации— добиться больше трактовых репетиций; в цехах — подвинуть сроки изготовления декораций, париков, реквизита и т. д. Но люди — иные торопились кудато, другие лениво отрывались от дела — реагировали на меня совершенно равнодушно: видели мы таких и этаких, особенно театральных...

Странно. Многие здесь, как и я, были в прошлом так или иначе связаны с театром, но, попав на телестудию, быстро приноровились к новым условиям и на любого пришедшего из театра смотрели с нескрываемым снисхождением.

Мною же долго владела театральная инерция. Сидя у пульта, я нервничал: казалось, актеры не так и не то говорят; поминутно останавливал трактовую репетицию.

— Сразу видно: театральный режиссер,— говорил мой коллега по звуку.— Прошмыгнет это ваше не так сказанное слово.

От художника я требовал круга и фурок, опускающихся и поднимающихся задников.

— Это телевидение, а не театр. Зачем круг? Зачем опускать задники? Не волнуйтесь, все сделает камера: покажет общий вид и укрупнит деталь, сделает панораму, если захотите...

— Ваши мизансцены,— с участием говорил мне оператор,— нехороши, маловыразительны. Зачем вы выставляете актеров фронтально, как в театре? В период подготовки передачи ассистент обычно слушал меня внимательно, чуть наклонясь, с неизменной папочкой в руках, но лицо его выражало непонимание, точно передо мной стоял глухой. Когда я заканчивал свои тирады, в которых, как можно эмоциональнее старался объяснить, как строить тот или иной эпизод, ассистент озабоченно морщил лоб.

— Это я понимаю... понимаю... все это хорошо...— И с чуть заметной снисходительной улыбкой многозначительно спрашивал: — А что в кадре? Все больше и больше в меня вселялись досада и горечь: неужели двадцать лет, проведенные в театре, оказались ненужными теперь, в новой профессии, казавшейся поначалу очень схожей с прежней? Ко всему прочему, я действительно долго не мог привыкнуть к новому режиму работы, к бурному ее темпу, к импровизации на всех стадиях.

Я знал, что в театре все работают на спектакль, горят желанием, чтобы он вышел хорошим, добротным. Здесь, мне казалось, все стараются сделать так, чтобы спектакль не вышел вообще, а если и выйдет, то похуже. К этому порой прибавлялось ощущение, что ты никому не нужен, незащищен и плывешь по бурному телевизионному морю, словно утлое суденышко.

Энергичный темп, однако, исключает рефлексию — предаваться отчаянию некогда. Надо работать. Из всего сумбура чувств и мыслей, охвативших меня в первое время, я отметил главное: чтобы стать режиссером телевидения, я должен — перефразируя Чехова— по капле выдавливать из себя режиссера театрального...

ЭКРАН И ПРОЗА Я очень люблю книги Казакевича и потому был рад, что мне предстояло работать над одним из его произведений. В то же время волновался, когда вместе с моими товарищами — сценаристом и редактором — поехал в Переделкино, где нас ждал Эммануил Генрихович. Мы везли писателю на утверждение сценарий по его рассказу «При свете дня». Этот рассказ только что вышел, порадовал читателей, и им, как это всегда бывает, заинтересовались и кинематограф и театр. Мы знали, что Эммануил Генрихович отклонил варианты адаптации его рассказа, которые ему предлагали. Как он отнесется к нашему сценарию? Писатель принял нас во флигеле, где находился его скромный кабинет — рабочий стол, машинка на маленьком столике, вдоль бревенчатых стен полки с множеством книг. Он смотрел на каждого из нас, пока мы объясняли, что нас заинтересовало в его рассказе, потом взял сценарий и сосредоточенно стал просматривать.

Я знал Казакевича еще по Харькову, помнил никому не известного тогда студента, всегда окруженного сверстниками, молодыми и шумными. Был на том вечере, когда общественность города провожала большую группу харьковчан на Дальний Восток. Среди отъезжающих были отец и сын Казакевичи. Это было еще до войны. Казакевичсын, тогда еще совсем молодой, председательствовал в колхозе, был и директором театра.

Потом он ушел на войну. Как о писателе я узнал о нем после выхода «Звезды», затем зачитывался каждой новой его книгой. Это были книги писателя с удивительной судьбой — труженика и солдата.

— Если не возражаете, я попрошу оставить мне сценарий — надо подробнее посмотреть.

Сразу подкупило его серьезное и уважительное отношение к тому, что мы собирались делать (что греха таить, в то время, в начале 60х годов, телевидение вызывало у многих писателей, мягко говоря, чувство недоверия).

— Между прочим,— писатель снял с полки одну из папок, — вот рецензия на телеспектакль по моей повести «Синяя тетрадь». Львовяне прислали.

Кажется, он был горд тем, что его произведениями заинтересовалось телевидение, и нам это льстило. Через некоторое время мы с редактором Натальей Успенской пришли во второй раз к Казакевичу — теперь уже в Лаврушинский. Он был в превосходном настроении. Прежде чем говорить о деле, колоритно рассказывал о своей поездке в Италию с группой писателей, дурачился с симпатичным псом своим, говорил по телефону— звонили из газеты — о статье про инвалида Отечественной войны, расспрашивал о телевидении, о его возможностях и перспективе, с шутливым пристрастием допрашивал Наталью Успенскую, о которой ему много рассказывал Ираклий Андроников. Успенская, к слову сказать, много лет работала на радио, потом — в литературном отделе телевидения, она — первый его редактор. Когда же заговорили о деле, по которому мы пришли, он очень просто сказал:

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 23 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.