WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 118 |

Не обвиняю, конечно, искренно уважаемого мною о. Серапиона, но всетаки скажу, что в его писаниях надо копаться умеючи, чтобы отделять золото от песку или, по крайней мере, того, что еще не успело стать золотом. Если забота подготовки к печати достанется мне (а это весьма возможно), то, при добросовестном отношении к делу, придется работать очень много, чтобы добиться желаемых результатов. И это тем более важно, что есть мысли настолько смелые (хотя для меня не новые), что, прочтя их, сразу не отдаешь себе отчета в своем одобрении или осуждении их. О. Серапион — личность фантастическая и выдающаяся. Непременно, если только Бог даст, напишу его биографию и изложение его взглядов в связи с характеристикой личности. Я бы не стал писать Вам всего этого, дорогой Павел Николаевич, если бы не знал, что впоследствии, когда я познакомлю с тем, что извлеку теперь из этой кипы бумаги, Вы будете заинтересованы и тем более заинтересованы, что о. Серапион изучал специально зоологию и друг<ие> естествен<ные> науки, знал математику, много работал в области философии и был неподдельным (увы, ныне явление подделки слишком часто) мистиком и глубоким. Если присоединить сюда еще его духовидение и революционные убеждения, то разносторонность его мировоззрения или личности (у него между ними может стоять «=»). Получив Ваше письмо, я был благодарен Вам за искренность. Но не отвечаю на него — именно из чувства благодарности: писать коечто не хочется, а писать как следует,— невозможно, т. к. письма превратятся в статьи. Впрочем, я думаю, скоро появится одна из статей, в которой обсуждаются некоторые из затрагиваемых Вами вопросов. Об остальном поговорим в месяце, в котором начался мир,— в котором начинается усиленная работа,— в котором совершилось грехопадение,— в котором Вы приступите к гимназии, а я — к семестрам.

Тут, в Оптиной пустыни, я нахожусь в полном одиночестве и полной тишине. И то и другое сосредотачивают мысль, делают все мировоззрение более отчетливым, но в то же время вытравливают всякую охоту писать и вообще выражать его какниб<удь>. Пишешь для других, а тут другие, по крайней мере большинство, становятся какимито дорогими призраками прошедшего (но не все). Чем занимаетесь, Павел Николаевич? Впрочем, что бы Вы ни ответили, мой аккомпанемент останется тот же, а именно: «математика, математика, математика...» Математика — это в известном смысле та же музыка, и высшая музыка — Бетховенская — превращается в почти чистую математику, по крайней мере, слушая симфонию или сонату величайшего из великих, Прометея в искусстве, погибшего, как мне думается, еще с детства за свой подвиг, за страсти свои, пораженного больнее больного — в очи и уши (а что для него очи и уши, мы даже постигнуть не в состоянии!), я испытываю то же чувство, как будто другая симфония идей разрывает покровы действительности, обнажает самое недро ее и увлекает в глубины (или в выси — как хотите; в этих областях бездны сливаются с высями), где находятся безобразные, неизреченные Матери сущего. И я убежден, что это — не случайное сходство, а действительно параллелизм двух областей. До свиданья, Павел Николаевич. Наболтал я Вам бессвязно и бестолково...

Искренно любящий Вас П. Флоренский. Оптина Пустынь».

Вслед за композитором, в этом слышании божественных инструментов и всего оркестра следуют поэты, которые не могут до конца сознавать, о чем воет «разорванный вихрем ветер» (Блок), и лишь взывают и нас слушать «музыку революции», в которой неизбежно «рождение трагедии из духа музыки» (Ницше). Перед смертью Блок признавался друзьям, что музыка от него ушла. «Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?» — вопрошал поэт...

Слово Блоку из статьи 1919 года «Крушение гуманизма». «Есть как бы два времени, два пространства: одно — историческое, календарное, другое — исчислимое, музыкальное. Только первое время и первое пространство неизменно присутствуют в цивилизованном сознании; во втором мы живем лишь тогда, когда чувствуем свою близость к природе, когда отдаемся музыкальной волне, исходящей из мирового оркестра». Даже из этого небольшого высказывания вытекает замысел сложителя о включении в «русскую думу» двух поэтов — Блока и Есенина.

Однако надтреснутость первых десятилетий эпохи, их музыкальный напор с нисходящими интонациями тяжелым грузом опустились на высокие головы. (Достаточно вспомнить братьев Трубецких, Булгакова, Эрна, Бердяева, Франка и других — все религиознофилософское общество памяти Владимира Соловьева). В детские годы Алексей Лосев прошел обучение игре на скрипке, а рванулся к небесам (увлечение астрономией) и окрылил свою думу музыкой. Его первые работы философскомузыковедческого характера убеждают, что Лосев понимал музыку как «философское откровение, а философию — как музыкальный энтузиазм». «Музыка,— по мысли Лосева,— не есть искусство пространства и мыслительных образов, это искусство времени самого по себе, т. е. чистейшего становления, а в дальнейшем и структуры этого становления»....

Остановимся здесь и дадим слово другим. Владимир Эрн в статье «Идея катастрофического прогресса» (1907 г.): «Из этого нашего нудного, злого, страдающего мира, находящегося во власти Времени и Смерти, дробного, хаотичного, всегда косного и несвободного — никакие дальнейшие фазы прогресса никуда вывести нас не могут». И далее. «Вот почему для христиан будущее — не мирный культурный процесс постепенного нарастания всяких ценностей, а катастрофическая картина взрывов, наконец, последний взрыв, последнее напряжение — и тогда конец этому миру, начало Нового, Абсолютного Царствия Божия».

А вот короткое, но емкое высказывание Франка. «Через гармоническое, божественное всеединство бытия проходят глубокие трещины, зияют бездны бытия — бездны зла».

Сравни с почти лозунговым высказыванием Лейбница: «Музыка есть арифметика души, не могущей себя самое вычислить» — негромкие слова Флоренского: «Я даже не могу сказать, что люблю музыку, ибо вижу в ней часть себя, свою жизнь. С детства, с самого глубокого детства сложные оркестровые вещи звучат в моей голове или сердце, уж не знаю, и целыми часами раньше я слушал внутреннюю музыку своего существа. Мне кажется, что если бы ее можно было записать так, как она звучит во мне, то получились бы грандиозные музыкальные эпопеи», «...еще какойто шаг — и будет достигнут предел, последняя глубина звука» — так, но, конечно, не в таких словах думалось мне». И далее отец Павел продолжает: «...она звучала в моем сознании как музыка сфер, как формула мировой жизни». Несколько отвлекся, хотя обещал схемы, вот еще одна. Конечно, схема помогает ориентироваться в океанском просторе, но внешняя убедительность выбранного направления скрывает внутреннюю опасность упустить из виду саму живую землю. (Напрашивается парафраз из Достоевского об Истине и Христе.) Мир подходит к порогу третьего тысячелетия от Рождества Христова; мир, просвещенный нравственным сиянием вифлеемской звезды, не изменился, но смог осмотреть себя в свете новозаветной традиции. Он бурно и трудно всходил на вершину средних веков (срединного времени) и столь же бурно и шумно покатился с нее под откос, к своему концу. Большинство ведет мысленную вершину ко временам Возрождения (до сих пор на языке многих средневековый является словом снижающим, синонимом чегото темного и дурного, и лишь немногие, и в первую голову священник Павел Флоренский, смогли узреть роняющую силу Ренессанса)...

Для примера два небольших отрывка 1917 года, характерных для его пера: «наступающий вечер мысли, уже явно веющий прохладою над нашими головами, и быстро надвигающаяся на нас вечерняя тень новой культуры видимо разрывают с традициями непосредственно предшествовавшей им дневной культуры Нового Времени, и невидимые артерии и нервы общества получают питание и возбуждение от считавшейся еще не так давно бесповоротно погребенной мысли средневековой». И другой: «работа по систематизации накопленных знаний, самое стремление создать справочники по всем отраслям и ветвям науки, самое закрепление приобретенного — все это разве не есть подведение итогов прошедшей культуры, подсчет инвентаря, указывающий на чувства смерти, всюду разлитое,— чувство умирания культуры. Все эти энциклопедии, справочники и словари — они разве не предсмертные распоряжения той культуры, которая возродилась в XIV веке?..

Чтобы понять жизнепонимание будущего, надо обратиться к корням его, к жизнепониманию средневековому».

Со своей стороны, для подкрепления этих мыслей, процитируем еще более ранние прозрения Василия Розанова, относящиеся к началу нашего столетия, из критических этюдов «Декаденты». «Корень и обычно не бывает по виду похож на плод, но между силою и сочностью корня и красотою и вкусом плода — есть несомненная связь. Средние века, кажется, ничего общего не имеют с Возрождением, во всем ему противоположны; между тем вся пышность, все трепетание сил человеческих в эпоху Возрождения имеет основание свое не в мнимо возрождавшемся классическом мире...» И далее: «Средние века были великим книгохранилищем сил человеческих; в их аскетизме, в их отречении человека от себя, в презрении его к красоте своей, к силам своим, к уму своему — эти силы, это сердце, этот ум были сбережены до времени». (Музыкальная тема «из русской думы»; какие родные интонации... и как удар бича — розановский призыв: «любите русского человека до социализма», до самой последней черты, до...) Вернемся к этюдам о декадансе. Розанов продолжает: «Новый человек <...> все более и более разучается молиться: молитва есть обращение души к Богу, а между тем его душа обращается только к себе». И далее: «В XVI веке он сбрасывает с себя церковь, говоря: «я — церковь»; в XVIII веке сбрасывает государство, говоря: «я — государство»..; он декларирует права этого Я (революция); он поэтизирует глубины этого Я (Фауст...); он говорит, что и «весь мир есть только отражения этого Я» (философия германского идеализма...) — до тех пор, пока это Я, превознесенное, изукрашенное, огражденное законодательствами, на развалинах всех великих институтов: церкви, отечества, семьи...» Итожа, Розанов пишет: «...у Ницше культ своего Я теряет сдерживающие границы».

Это предчувствие гибельности не может быть развеяно лихими мыслями о двух вселенских отрезках истории человечества, соединенных по строению Троицы: Начало — период Бога Отца до нашей эры, средняя часть — Бога Сына от Рождества Христова до наших дней и конец — в предожидаемых временах Духа Святого, хотя и в этой схеме есть некое разумное зерно — но.., но.., но будет ли урожай? и когда жатва? Вопросов много, и даже больше, а ответ один (для каждой отдельной души во всеобщем Преображении) — на Страшном Суде...

Еще слово Розанову, размышляющему на страницах «Нового времени» о Соловьеве и Достоевском: «В русской литературе человек до того вытащен на свет Божий, распотрошен и рассмотрен, что, право,— точно это «страшный суд» совершается. Но удивительно,— это совершенно без осуждения, без горечи, без всякой гадости Мщения. Литература русская есть в этом отношении не только великое, но и святое явление».

Обрати внимание на Апокалипсис: казалось бы,— книга гнева, а тайнозритель ее — апостол любви; при всех страхах, в ней звучащих,— это книга Торжества Добра над злом, в которой сквозь картины мрака светит умиротворяющий Лик Христов. В надрывных стонах после первой мировой войны прозвучал русский голос нерусского Карла Барта: «Христианство должно быть до конца проникнуто духом эсхатологии, иначе ничего общего со Христом оно иметь не может». Эти издалекие образы конца мира, дошедшие до нас в обветшавшем виде и покрытые слоем паутины, вдруг вновь обновляются и начинают играть новыми красками, поновому показывая образную структуру апокалиптических символов, разнообразие числовых обозначений и знаков, особенно в кризисные моменты истории...

Из апокалиптического учения Льва Тихомирова о судьбах и конце мира: «Древнее толкование Андрея, архиепископа Кесарийского, говорит, что под книгою мы разумеем премудрую память Божию, а также глубину божественных судов, или — как он выражается в другом месте — «божественных судеб». Самые же толкования Андрея Кесарийского, в отношении первых печатей, прямо следуют первым эпохам христианской истории». И далее: «...в четвертой — бедствия, может быть относящиеся к его собственному времени, в пятой — уже предполагает некоторое будущее гонение, которое будет позднее, после его времени, под шестой печатью разумеет переход от гонения ко временам перед пришествием АнтиХриста, а под седьмой печатью предполагает «окончание земной жизни».

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 118 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.