WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 116 | 117 ||

Есть национально существенные, генетическистроительные идеи, которые нельзя не додумывать, — история возвратит их во всей полноте и потребует разрешения. У С. Аверинцева есть замечательно верное суждение, что обязательства перед историей остаются обязательствами даже в том случае, когда их никто не думает выполнять, — они только ждут случая напомнить о себе, часто в более тяжелой форме. Их выполнение уже начато учеными, но пока плохо поддержано обиходной литературнофилософской мыслью, которая перебирает ближайшие и, все кажется, более существенные заботы, между тем как все яснее, что эта забота давно стоит впереди всех.

Работа собирания мысли ведется и нашими художниками. И наглядность такой работы особенно драгоценна — лучше один раз увидеть... Московский график Юрий Селиверстов объединил свою серию литографированных портретов в обширный свод «...Из русской думы». Каждое имя явилось в нем не по произволу художника, а в тот час, когда случилась потребность именно в том оттенке истины, который лучше всех выражен, этим философом, писателем, поэтом. И, может быть, будет не слишком самонадеянно сказать, что мысль пробивалась в самой жизни страны, в ее драматическом пути последних лет, а художник только слушал и услышал ее вернее и зорче других своим чутко настроенным сердцем.

Судьба у Селиверстова была обыкновенна и последовательна, хотя по начальным годам эту последовательность сразу было не разглядеть — провидение любит поиграть с нами в прятки. Художник родился в УсольеСибирском, детство провел в Иркутске и, как многие дети, был талантлив «во все стороны». На самых любимых в те годы праздниках — днях выборов — он пел по избирательным участкам горькую, еще остро ранящую тогда песню «Грустные ивы склонились к пруду» и по слезам слушателей впервые догадывался о властной силе искусства. Его детские рисунки были отличены на Всероссийском конкурсе и вознаграждены этюдником — большой редкостью по тем временам. Он был постоянным победителем математических олимпиад, и эти победы вместе с художественным даром привели его на архитектурный факультет Новосибирского инженерностроительного института.

Только что воротившиеся тогда из запасников с печатью ссылки и свободы работы Пикассо и Леже, Матисса и своих мастеров 20х годов своротили тогда многие дарования: хотелось попробовать все, и человек увязал и тратился в пробах. Юрия выручила сибирская коренная крепость, любовь к живой сегодняшней жизни и ранняя независимость. Он уже с 20 лет не боялся заглядывать в издательства Новосибирска и Иркутска, оформляя равно детские и взрослые книги. Архитектурное образование позволяло ему владеть пространством листа и книги увереннее других, и когда в середине 60х он переехал в Москву, он и там скоро уже оформлял лучшие издания тех лет. Отличный ум, счастливая уверенность в себе, глубокое чтение иллюстрируемых им Фолкнера, Акутагавы, Ануя и даже философовутопистов, постановка в его декорациях шекспировского «Гамлета» в Ленинграде — все сулило удачливую судьбу. Тому, кто знает эти его работы, нет надобности напоминать о сюрреалистическом даровании художника (он и подписывался тогда — СЮр).

И если однажды совершилось обращение, то не благодаря «отеческому» вмешательству Мелентьева, отчитавшего Неизвестного и Селиверстова за попрание заветов узаконенного реализма, а потому, что пришла пора после многих «чужих» прочитать своего Достоевского. Тогда же он сделал первый мучительный и жесткий «каторжный» портрет писателя и цикл иллюстраций к «Легенде о Великом Инквизиторе». Это были три триптиха, и если в первом еще пировал привычный утонченный сюрреализм, то в последнем, когда Инквизитор остается один с горящим на его сухих губах поцелуем Христа и смертью в сердце, была какаято покойная, новая, обещающая другие пути и пределы сила. Эта работа свела Селиверстова в 1970 году с М. М. Бахтиным — встреча сделала обращение художника осмысленно полным и невозвратным. Великий спутник ввел молодого мастера в новый круг человеческого и интеллектуального общения.

Тогда художником и был сделан венчающий эту подборку портрет Михаила Михайловича, и теперь, после смерти художника, портрет навсегда останется в ней эпиграфом, посвящением. Собственно, и весь свод начался тогда, и первые лица, первые двенадцать мыслителей, были избраны в общих беседах. В апостольском числе видна нарочитость, и она была естественна для несколько книжного в ту пору ума художника.

Но воплощение замысла внезапно отодвинулось. Новый круг мысли, неизбежно следующие за ним требовательные религиозные вопросы, углубившееся общение, преображение миропонимания, серьезность, с которой был принят этот всегда бывший под боком, но словно поврежденным зрением заслоненный мир, привели к очень русскому поступку — художник сжег большинство работ и на несколько лет «замолчал». Это была необходимая высшая школа, духовное прозрение, сведшее его не только с самой мыслью, но и необходимой для полноты ее понимания обыденной церковной жизнью, где им руководил блестящий знаток искусства, книжник и духовный советчик, издатель «Богословских трудов» митрополит Антоний (А. С. Мельников). Он и вернул художника к его прямому делу, но как будто на новом витке, так что все — и зрелое уже мастерство, и даже холодноватая сюрреалистическая жилка, и неудержимый, часто опережающий чувство ум (кажется, он именно щедрой игрою ума и утолял в себе то искание, о котором чувство говорило бы дольше, то есть это были догадки чувства и умное воплощение) — все сошлось к глубине и пользе.

«Русская Дума» возвращалась снова, но уже как природноестественная и духовно необходимая — истинное древо жизни ищущего миросозерцания. Теперь мы не будем датировать последовательность появления каждого портрета, а пройдем вдоль этой «алтарной преграды», за которой стоит невыразимый свет самой сущности жизни, и попробуем понять этот ряд, как советовал, скажем, понимать иконостас П. А. Флоренский, утверждавший, что мы должны глядеть на иконы не как на призраки наших же мыслей, подчиняющиеся нашему произволу, а как ответственные за них, как члены единого целого, призванного действовать вместе. Я не нахожу в таком сравнении ничего несправедливого — портрет духовно сроден иконе. Он ищет не созерцателя, а собеседника. Такой диалог сродни и воскрешению, как справедливо думал другой изображенный здесь человек — Н. Ф. Федоров.

* * * Вряд ли надо объяснять, почему цикл начат Пушкиным. Каждое поколение тайно уверено, что оно впервые поняло Пушкина с наибольшей полнотой, что только в этом времени открылись оттенки его мысли, которые не были ведомы предшествующим временам. Будем надеяться, что это счастливое заблуждение так и будет идти с ростом человечества. Этой тайной, печальной, светлой, ушедшей в себя и уводящей с собою улыбки хватит на всех. Вот ведь он и не улыбался так еще никогда, пряча горечь сознания того, что мы выучились различать тончайшие оттенки лицемерия, зла, общественной неправды, но потеряли скрепляющий радостный свет единства и полноты, питающий эту великую, все не знающую ряда (он все один, все другие не с ним, а только за ним) поэзию. Тьма и свет, ирония и печаль, любовь и сомнение сошлись тут как отсвет великого единства, и тем портрет, конечно, сроден пушкинской музе. Эта его полнота потребовала и здесь уединения — всякий другой портрет рядом был бы «разбавлением» этой космически завершенной мысли.

Предварительно обдумывая строение этого свода, художник говорил о возможном троичном делении русской мысли XIX — начала XX века. Если сказать торжественно и в духе самих мыслителей, то они делились бы, скажем, так: пророки, апостолы, деятели. И, конечно, П. Я. Чаадаев стоял бы в «пророках»: он и тут высится как чистая свеча, озарившая немоту и тьму последекабристской России так, что Герцен и в Вятке был ослеплен этим светом и посвятил своему впечатлению в «Былом» лучшие страницы. Сейчас у нас есть возможность самим прочесть «философические письма» Чаадаева (они и ныне действуют на воображение с прежней силой и злободневностью), и глубокую книгу о нем Б. Тарасова в серии «ЖЗЛ», и те новые документы и письма, которые были неведомы до самого последнего времени и в публикации которых Борис Тарасов, пожалуй, лучше всего формулирует и общую идею Чаадаева: «Построение «совершенного строя на земле» возможно, по его мнению, лишь при прямом и постоянном воздействии «христианской истины», которая через непрерывное взаимовлияние сознаний разных поколений образует канву социальноисторического движения...» Эта «непрерывность взаимовлияния», эта взаимоответственность поколений, которая иначе зовется «традицией», встречает нас уже в начале русской философской мысли и потом будет только развиваться. Общая оглядка важна и в самих учениях, и в том, как сами мыслители были бережно внимательны к мысли друг друга. Сколько мы пытались расколоть своих «западников» и «славянофилов», развести их, а все прав Герцен — сердце в них билось одно, и Чаадаев пишет И. Киреевскому с такой тревогой за «общие идеи, общие ожидания», что о расхождении както и говорить странно.

Люди одной культуры, они ценили и несогласие (Чаадаев возражал статье Киреевского «О характере просвещения Европы», а Киреевский статье А. С. Хомякова «О старом и новом»), потому что ими руководило не тщеславие авторов той или иной системы взглядов, но забота о достоинстве и силе России. Может быть, потому у нас и не было философов в европейском понимании, систематиков отвлеченной мысли, додумывателей начал и концов во имя стройности умозрительной конструкции, что в России первенствовала не мысль, а жизнь, не «правдаистина», а «правдасправедливость». К тому же (и этого никак нельзя обойти, если мы хотим полезного неуклончивого разговора), русская мысль была детищем православной традиции, в кровь входящего христианства, крепкой, домашнеорганической русской церкви, хотя и тогда дух перетолкованного европейского просвещения, дух оглядки уже мешал видеть родное верно, так что И. Киреевский с горечью писал: «Желать теперь остается... одного: чтобы какойнибудь француз понял оригинальность учения христианского, как оно заключается в нашей Церкви, и написал об этом статью в журнале; чтобы немец, поверивши ему, изучил нашу Церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней... открывается именно то, чего теперь требует просвещение Европы. Тогда без сомнения мы поверили бы французу и немцу и сами узнали бы то, что имеем». Есть в этом замечании какаято неприятная современность. И как тогда от Гегеля едва ли не зависели судьбы православия в России, так теперь молодой русский читатель скорее выслушает родную мысль в переводе Тейяра де Шардена, чем поглядит в оригинал.

Пожалуй, именно тогда, в учении этих различных мыслителей, была наживлена, а временами уже и глубоко развита идея цельного русского знания, основанного на вере, мысли, опыте и бесконечной любви к России, которую так страстно выговаривал Хомяков: «Отечество... Это та страна и тот народ, создавший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, все мое духовное существование, вся цельность моей человеческой деятельности; это тот народ, с которым я связан всеми желаниями сердца и от которого не могу оторваться, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло». Они не написали обобщительных книг, но любовь, как принцип познания, отвращение к кесареву в мире и соборность духовноинтеллектуального служения были почувствованы ими очень верно и исповеданы последовательно, с достоинством и устремленностью, что художник сберег и в интонации портретов, в их собранной строгости и подчеркнутой силе.

Эта сила както особенно нервно выказалась в портрете Тютчева. Он входит в «Русскую Думу» потому же, почему входит в нее Пушкин, почему входят другие русские писатели и поэты. У нас мало ценилась литература в европейском понимании — как чтение, как беллетристический перевод реальности или блестяще рифмованная мысль. О существе поэтической работы в русском понимании хорошо сказал П. А. Флоренский: «...в минуты вдохновения поэта... глубинные слои духовной жизни прорываются сквозь кору чуждого им мировоззрения нашей современности, и внятным языком поэт говорит нам о невнятной для нас жизни со всею тварью нашей собственной души». И вот почему такой для европейца странный и даже как будто непонятно резкий вывод уже прямо о Тютчеве: «Пора, наконец, понять, что похвала Тютчеву не есть слово, ни к чему не обязывающее, а, будучи сказано искренно, оно подразумевает неисчислимые, мирового порядка, последствия». Вот именно так, сразу с заглядом на всех — «мирового порядка»! Поэтому и литератор в России всегда взваливает на себя не одну литературную ношу, а тотчас с полным осознанием своего назначения решает и общие вопросы жизни, ценя слово как прямое дело, и рано или поздно, будь то Гоголь, Толстой, Пришвин, Распутин, даже испытывая стыд за «праздность» художества и устремляясь к открытому суду над реальностью.

Pages:     | 1 |   ...   | 116 | 117 ||




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.