WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 118 |

Памяти

Михаила Михайловича БАХТИНА

А. С. Пушкин

П. Я. Чаадаев

И. В. Киреевский

А. С. Хомяков

Н. В. Гоголь

Ф. И. Тютчев

A. А. Григорьев

Ф. М. Достоевский

М. П. Мусоргский

Н. Я. Данилевский

И. С. Аксаков

К. Н. Леонтьев

Н. Ф. Федоров

Л. Н. Толстой

B. С. Соловьев

B. В. Розанов

Е. Н. Трубецкой

А. А. Блок

C. А. Есенин

С. Н. Булгаков

П. А. Флоренский

Л. П. Карсавин

М. М. Пришвин

А. Ф. Лосев

М. М. Бахтин

Портреты

отечественных мыслителей

с письмами, статьями

и просто раздумьями,

сложенные Юрием Селиверстовым

в книгу

...из русской думы

Издание в двух томах

Том первый

Москва

Романгазета

1995

ББК 87.3(2) И32

Составитель, автор портретов и текста «От сложителя» художник

Ю. И. Селиверстов

Сложитель выражает

признательность всем, кто принял участие

в создании этой книги:

Л. БарановаГонченко Я. Белодед С. Бочаров С. Волков В. Воропаев В. Ганичев Г. Гачев П. Горелов В. Гуминский Л. Ильюнина В. Карпец B. Кожинов C. Кравец Е. Кузнецова В.Мамонов B. Никитин Ю.Паркаев C. Половинкин Г. Пономарева Л. Рязанова С. Семенова A. Стрижев B. Сукач А. ТахоГоди Н. Толстой A. Трубачев B. Турбин П. Флоренский C Хоружий Л. Шульман Текст «От сложшпеля», составление, портреты (литографии) Ю. Селиверстов От издателя В. Ганичев Вступительное слоро В. Распутин Послесловие В. Курбатов Художественное оформление А. Белослудцев Примечания А. Фоменко © Текстологическая подготовка издательства «Романгазета», 1995 г.

© Селиверстов Ю.И., составление, предисловие, иллюстрации, 1995 г.

Содержание первого тома В.Н. Ганичев От издателя В.Т. Распутин Эта книга названа точно — «Из русской думы» (Предисловие) Ю.М. Селиверстов От сложителя А.С. Пушкин П.Я. Чаадаев И.В. Киреевский А.С. Хомяков Н.В. Гоголь Ф.И. Тютчев А.А. Григорьев Ф.М. Достоевский М.П. Мусоргский Н.Я. Данилевский И.С.Аксаков К.Н. Леонтьев Н.Ф. Федоров От издателя Это ныне читающее общество имеет более или менее четкое представление о Флоренском, о. Сергии (Булгакове), Федорове, о Карсавине, Бердяеве, Франке, Леонтьеве и других русских мыслителях. А всегонавсего десятьпятнадцать лет назад даже упоминание о них вне критического контекста влекло наказание: цензурное запрещение, вызов в агитпроп для внушения, отстранение от должности, негласное блокирование в прессе, невыезд и смертельный ярлык — «русский шовинист». Бывало и похлеще. Мало кто решался тогда в открытую вводить русскую мудрость в обиход, обозначать ее в печатной публикации или в публичной лекции. Помню, как беспощадно обошлись с составителями книги философа Федорова, даже авторитет дважды Героя Советского Союза летчикакосмонавта В. И. Севастьянова не помог, как безжалостно вычеркивали всякие упоминания о славянофилах: Киреевском, Аксакове, Хомякове, как улюлюкали вослед В. Солоухину, размышлявшему о Розанове. И всетаки в обществе были очаги, в которых горел огонь познания, были истинные подвижники, которые постоянно возжигали и поддерживали этот огонь. Один из них — «сложитель» этой книги, Художник, Мыслитель, Писатель, Душеспаситель, Объединитель, Общественный Деятель Юрий Иванович Селиверстов.

Он мог утвердиться в каждой из этих ипостасей полноправным и признанным представителем. Но он еще и объединил в себе воедино творческие, духовные и организаторские качества этих предназначений. Он уловил духовное движение общества, и когда в обществе созрела готовность воспринимать прошлое любомудрие России, он предоставил эту возможность составлением своей «Русской думы».

Его портретная галерея мудрецов как бы насыщена мыслью, сосредоточенной в остром взгляде, целеустремленном повороте головы, напряжении излучающих энергию рук. Ему самому эти мудрецы, выстроившиеся уже в семидесятые годы в панорамный ряд, сказали все. Он теперь хотел, чтобы они заговорили с обществом, побеседовали с русскими людьми, стали для них не памятниками, а живыми соратниками и сотоварищами. Грандиозный замысел (а его поистине универсальная мысль уже предложила свои проекты восстановления Храма Христа Спасителя, создания ряда монументальных сооружений, памятников, знаков от КитайГорода до Лубянки, вариант памятника Победы) — этот соединявший Образ и Мысль замысел обрел единство творческого бытия в «Русской Думе».



В истории нашего Отечества Мысль, Мечта, представление о Будущем провозглашались, как правило, не с профессорских кафедр. Они вызревали в душах русских писателей, религиозных мыслителей, ученых, деятелей культуры. «Поэтому ряд свой я начитаю с Пушкина»,— говорил Селиверстов, поэтому представлены в этой книге Гоголь, Тютчев, Чаадаев, Достоевский, Блок, Есенин, Пришвин, поэтому ведут тут своей диалог с историей П. Флоренский, о. Сергий (Булгаков), Вс. Соловьев. И уж, кажется, не очень сродни этому ряду композитор Мусоргский. Однако Юрий Селиверстов закономерно вводит его в галерею мыслителей «Русской думы», ибо тот слышал «музыку рушащихся царств».

Замысел создать свод «Русской Думы» созрел у Юрия Ивановича в разговорах с двумя старейшими гигантами отечественной мысли Бахтиным и Лосевым. Думал он и продолжить его: уйти в глубь веков, в наши дни представить Леоновым, Шолоховым, Солженицыным, Распутиным, Свиридовым, Астафьевым. Но не суждено было...

«Русская Дума» у Селиверстова — это мысльраздумье, это образпредставление, это словопроникновение. Это глубина, это ощущение, это предупреждение. И, прикоснувшись к ней, постигнув ее, можно в полной мере постичь Великое наследие, которое не дает нам права на оцепенение и гибель, а утверждает Мудрость и Любовь к жизни, к людям, к России.

Валерий ГАНИЧЕВ Эта книга названа точно — «...Из русской думы» «Поскребите русского, и вы увидите татарина»,— не оспаривая этой любимой на Западе поговорки, ее можно повернуть подругому: поскребите русского, и вы найдете философа. Да еще какого философа! Непременно берущегося за главные, верховные вопросы бытия, непременно начинающего с неба. Знаменитая фраза Белинского: «Мы еще не решили, господа, вопрос о существовании Бога, а вы зовете к обеду»,— без особой натяжки приложима ко всякому любомудрствующему собранию уже в дватри человека из любого сословия.

Вся наша философия начиналась и продолжалась как думание, собеседование, исповедь защищающейся души, отстаивающей свое право на самостоятельное слово и дело. Она никогда не строила ни схем, ни учений, не создавала школ, не наращивала, как этажи, конструктивные концепции, не подыскивала для разговора какогото особого языка, а естественно произрастала из потребностей общества и народа. За малыми исключениями, в ней мягкий, домашний тон, доступность, искренность и в то же время энергичность и настойчивость. Она произошла из веры и никогда не уходила далеко от веры, но не она поднималась к Богу, а Бог спускался к ней для беседы. Ее архитектура создавалась самой природой русского человека, из родной почвы она поднялась, ею питалась и для нее предназначалась.

Это очень важно для нашей думы, которая как философия насчитывает ныне полуторавековую историю: она имеет не центробежный, а центростремительный характер. Русский философ обращается не к вселенной, а к отечеству, он ищет не эха, а восприятия, воспитания, восполнения, своего рода поглощения во имя самосознательного роста. В этой обращенности внутрь нет замкнутости и ограниченности, в которых прежде всего появляется опасение — как в духовной ограде. Сам предмет разговора — Россия, ее особое положение на перегибе Европы и Азии, давнее стремление Европы распространить на нее свое влияние; притяжение и одновременно отталкивание от Европы, а отсюда двойственность русской души, интуитивное ее стремление остаться самостоятельной, принявшей в себя два разных мира и ни одному не подчинившейся, — огромность, важность и какаято даже трагическая неразрешимость всего этого должны снять подозрение в ограниченности. Какая здесь ограниченность, когда легче, кажется, познать вселенную, чем Россию. И чем больше ее ломает в социальных передрягах, тем больше в этом убеждаешься. Быть русским, да еще русским думающим,— тяжелая судьба, и едва ли когданибудь она станет легче. «Думников» у нас объявляли сумасшедшими, гноили в тюрьмах и лагерях, выдворяли за границу, сами они уходили в монастыри и становились затворниками в миру — это об известных, а сколько безвестных, сломленных на полдороге, на полуслове, повторили их судьбу. Россия словно бы постоянно боялась предназначенной ей мысли (как и своего предназначения) и по своей природе не могла ее не производить.





«Мы России не знаем»,— сказал А. Хомяков. Сказал давно, но сегодня наше незнание России больше и дальше, чем в середине и особенно в конце прошлого века, когда отечественная философия находилась в не виданном дотоле расцвете, когда блистали в ней яркие имена и вотвот, казалось, должно состояться «думное решение», что такое Россия есть и что ей предстоит в веках. Верилось, что одной искры только и не хватало, чтобы превратить мысль в истину и озарить ее откровением, чтобы поняло и признало человечество наше домостроительство. Но она не успела явиться. Потом вся эта долгая и многотрудная работа будет оклеветана или забыта, наступит царство иной мысли. Сейчас русская дума начинает вторую свою жизнь, и отрадно сознавать, что в темноте и безверии она не прервалась, не заглохла, а продолжала свое дело, что не прельстилась она новоречью и осталась в границах отечественной природы.

Не познав России, не рассмотрев особенностей ее духовного тела, не вняв тому, что сказала она о себе лучшими своими умами, нельзя рассчитывать на ее благополучие. Возможно, пусть и болезненно для человека и страны, перестроить все здание от начала до конца, заселить его новой надеждой, но все это будет опять непрочно и скоро начнет давать трещины, если не укрепить фундамент. А он — в самосознании и духовном, а не дыхательном, настроении народа.

В. Распутин От сложителя «...Автору хочется сказать то самое, что поет в песне душа русского народа. Не систему соподчиненных философских понятий, записанных в summa, но свободное «сочинение» тем определяет сложение всей мысленной ткани» — эти слова из неоконченного труда отца Павла Флоренского «У водоразделов мысли» как нельзя точно определяют строй и характер предлежащей книги. Книга «...Из русской думы» сложилась из серии портретов отечественных мыслителей (правильнее — историософов), вначале прочитанных, затем рисованных и после проиллюстрированных текстами, основной блок которых составляют письма. Письма — это сокровенный человеческий документ, это — открытая в своей незащищенности мысль, но главное — ее живой ход и движение, ее рост, ее духовное становление. В этом же русле движутся фрагменты прозаических произведений и статей, стихи, воспоминания, дневниковые записи и просто раздумья. (Следует заметить в скобках, что, если мы уже выработали общий взгляд на публикацию писем и отношение к ним, в этом преуспел великий девятнадцатый век — достаточно вспомнить мучительный опыт писателя Гоголя и читателей Гоголя; а вот отношение к дневникам — этому исповедальному материалу — пытается выработать наш век, и многое нас еще справедливо настораживает). И весь этот, внешне разрозненный, поток сливается в одном, в судьбе России, которую можно сразу определить как главную тему, но рассматривать ее не только как судьбу России, а как, и даже более, как россию Судьбы. А эти. предваряющие слова, как в собирательной линзе, отражают состав всей книги: письмами друга, уточненными, а порой перебиваемыми чаще несогласным голосом. (Audiatur et altera pars — должна быть выслушана и противоположная сторона.) Это даже не столько письма, сколько «вопросник», собрание вопросовразмышлений, а книга — это хор ответов, и даже не один хор, а два хора одного собора с антифонным пением правого и левого клиросов. И потому изначально вспоминаются «славянофилы» и «западники», которые, по верному замечанию Герцена, «как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно». И теперь, когда уже «улетел орел домой», осталась догорающая энергия одного жаркого сердца — живого образа, который мы порой пускаем в раскрой холодным разумом или сильным символом.

Хрестоматийно известно, что духовнофилософская нива взросла на поле русской литературы, стоит лишь заметить, что наши мыслители избрали письма как форму своей историософской думы. («Философические письма» Чаадаева, статьиписьма Хомякова, «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, роман в письмах Достоевского, «Переписка из двух углов» Гершензона и Иванова, письма к другу Флоренского стали «Столпом и Утверждением истины».) Попробуем.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 118 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.