WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

На 7м заседании был заслушан доклад С.М.Волконского “К характеристике общественных мнений по вопросу о свободе совести”. Докладчик настаивал, что принуждение в делах веры противны духу христианства, оно атрофирует его внутреннюю силу, развращает совесть человека, ибо стимулирует соблюдение видимости, лицемерие. Волконскому ответил еп.Сергий: “Раз Христос допускает свободу совести и раз русская Церковь считает себя наследницей заветов Христа – естественно, что всевозможные средства принуждения теряют всякий смысл и должны быть уничтожены.” (Наст.изд., с. ). С канонической точки зрения проблемы здесь нет, но далее возникает труднейшая задача проведения в жизнь закона о свободе совести. Проводящие в жизнь этот закон взяли бы на себя огромную ответственность за миллионы нестойких в вере душ, хоть както уберегаемых от соблазнов существующими законами. После еп.Сергий добавил: “Отец, у которого есть дети и которых ктонибудь соблазняет, всегда будет рад, когда ктонибудь поможет ему освободить их от этого соблазна.” (Наст.изд., с. ). Его поддержал проф.А.И.Лебедев: “Громадная масса русского народа, о свободе которого мы говорим, находится в детском состоянии, нуждается в опеке.” (Наст.изд., с. ). Итог подвел В.А.Тернавцев: “Спор о свободе совести есть спор о государстве и его религиозном призвании, и предложен может быть не церкви, как священству, а властеносителям, как хрстианам.” (Наст.изд., с. ).

На 8м и 9м заседаниях продолжалось обсуждение доклада Волконского, причем тема 9го заседания называлась “Сила и насилие в христианстве”. А.В.Карташев констатировал, что после того как Церковь вступила в союз с государством она для охранения своего веручения и культа и для борьбы с еретиками пользуется внешним государственным насилием. З.Н.Гиппиус отметила, что только два священника высказались за свободу совести – оо.Устьинский и Черкасский (их выступления не поместили здесь); она подозревает, что еще несколько молодых священников были “за”, но промолчали. Многочисленнее были голоса “против”. В.М.Скворцов зачитал отрывок из статьи свящ. Потехина: “И мы благословляем государственную власть в России, которая (начиная от Помазанника Божия, благочестивого Царя нашего, и кончая слугами его, всеми этими губернаторами, судьями, исправниками, становыми и урядниками, так ненавистными “свободной совести” пропагандистов), идет на помощь церкви, препятствует свободе отпадения и совращения и дает время пастырям и пасомым их оправиться и просветиться и укрепиться, чтобы они, наконец, вошли в свою силу и просвещали бы, и охраняли бы, и спасали бы сохраненное им стадо Божие.” (Наст.изд., с.146).

На 10м заседании Д.С.Мережковский сделал доклад “Гоголь и о.Матвей”, в котором был поставлен вопрос об отношении христианства к духу и плоти. Для Мережковского о.Матвей – крайний выразитель христианского откровения о тленности и несовершенстве мира, о греховности плоти. Мережковский чаял откровения “грядущей церкви Апокалипсиса” о “святой плоти”. Ему отвечал еп. Сергий: “В жизни идет борьба не между плотью и духом, но борьба идеалов земных и небесных. Христианство ставит человечеству идеал небесный. <…> Человек умрет, наступит воскресение, тогда святая плоть наступит сама собою.” (Наст.изд., с.227). Перед докладом в Собраниях Мережковский читал свой реферат в покоях митр.Антония: “Но с каким благосклонным терпением его выслушали. И столь же тихие, благолепные были потом разговоры. Все возражали, и даже не стесненно; только без малейшей горячности, и вообразить какуюнибудь горячность здесь было невозможно.” (З.Н.Гиппиус. Стихи…, с.114).

Гиппиус описала обстояние такого рода посещений: “Мы бывали в Лавре и у епископа Сергия, и у митрополита. Всегда только нашей группой, т.е. “интеллигентской”: никто из “зависимых” не приглашался. У Сергия, в пустой зале, с архиерейскими по стенам портретами, до льдистости сверкал паркет; в столовой, где тоненькие послушники подавали чай с вареньем, мы мирно обсуждали какойнибудь проект доклада для Собраний. В Сергии было тихое, безвольное благолепие. Он, что называется, “не простирался вперед”… В митрополичьих покоях – пышность и торжественность. Туда нам не сопутствовал не только никто из наших друзейцерковников, но даже из белого духовенства никого не было. Полукругом, около блистающего бриллиантовым крестом клобука митрополита, высились клобуки черные. Когда медленным и красивым жестом Антоний белый клобук снимал (перед чтением), тотчас снимались, взлетая крыльями, и черные. Чай разносили не послушники, а ливрейные лакеи. Розанов мне на ухо шептал: “А вареньето засахаренное… у Сергия лучше”.” (Там же, с.113114).

На 11м заседании продолжались прения по поводу доклада Мережковского. На этом зимневесенний сезон РФС 19011902 гг. закончился. К концу сезона публика стала сочувствовать “интеллигенции”: “Публика, состоявшая теперь, большею частью, из молодежи (академические студенты туда прямо рвались) неизменно сочувствовала стороне “интеллигенции”.” (Там же, с.116).

Гиппиус оприсала то, что происходило около Собраний: “Сближение двух разных “миров” происходило, однако, не только в стенах Географического Общества. Вокруг Собраний, около них, образовалось чтото вроде “новой среды”, в которую входили участники Собраний с обеих сторон. Поднялся, как мы говорили, “железный занавес”, отделявший у Николаевского вокзала известную часть культурного Петербурга (“светского”) – от Лаврского – церковного. Большинство писателей, молодых, юных, и тянувшихся за новыми течениями пожилых, завертелись около новых кружков. (Традиционная, так называемая “либеральная” интеллигенция оставалась в стороне. Но и правые круги тоже.) Розановские “воскресения” сделались в ту зиму главным центром, где собирались всякие люди: церковные и нецерковные, близкие и далекие участники Собраний. Были и кружки, более тесные, деловые: там предварительно обсуждались доклады.” (Там же, с.111112).

Гиппиус отметила, что к концу сезона усилилось недовольство Собраниями со стороны “Духовного ведомства”: “после докладов об “отлучении”, о “свободе совести” и неожиданных прений, “Ведомство” успело о разрешении пожалеть; но пока выжидало. Самая “закрытость” Собраний, при их многолюдстве, оказывалась неудобной: о них все говорили, всякий посвоему, и Бог весть, что из этих передач происходило.” (З.Н.Гиппиус. Стихи…, с.121).

В конце лета 1902 г., когда Мережковские жили на даче под Лугой, к ним приехали П.П.Перцов и Пирожков с вестью о том, что издание журнала “Новый путь” реально. Журнал возник “из Собраний – и для Собраний” (З.Н.Гиппиус. Дмитрий Мережковский…, с.367). Журнал находился и под светской, и под духовной цензурой; последний просмотр осуществлял архим.Антонин. Первый номер “Нового пути”, помеченный январем 1903 г., вышел в ноябре 1902 г. Главным делом журнала было печатание протоколов Собраний.

Гиппиус считала, что героическая эпоха Собраний прошла: “Но медовые месяцы Собраний кончились. Зима 19021903 гг. – (до весеннего запещения) – уже другая эпоха. Поле борьбы расширилось. У нас явился “Новый Путь”, который, с одной стороны, дал возможность пробовать свои силы молодым нашим друзьямцерковникам, высказываться по вопросам Собраний (о, в глубочайшей тайне!).” (Там же, с.118). Церковная сторона была усилена в новом сезоне. Активнее стали выступать “ученые богословы”, которые по мнению Гиппус разрушали и те связи, которые наметились между церковниками и интеллигенцией: “Тихоразрушительная сила эта шла от людей, в первую зиму почти молчавших; теперь они стали выступать все настойчивее, и средостением какимто подымались между светской группой и представителями церкви.” (Там же, с.124). Собрания осенневесеннего сезона 19021903 гг. открылись в той же зале: “Та же зала, та же фигура Будды в углу, под черным коленкором. Народу полнымполно. За длиннейшим зеленым столом – участники почти в том же составе. Только белого духовенства еще больше. Да чувствуется, что у стороны “светской” есть, в стороне духовной, и новые друзья, и новые враги…” (Там же, с.122). Открывая заседание, еп. Сергий сказал: “Мы не надеемся никогда примирить то, чего нельзя примирить. Наша цель примириться на единой христианской истине. Каким путем пойдем – это другой вопрос. Интеллигенция и не желает, чтобы мы старались к ней примениться, тем менее желаем этого мы; мы не согласны уступать чтолибо из идеалов церкви, охранение которой нам поручено.” (Наст.изд., с.247).

Собрания 1216 были посвящены теме брака. Начальный доклад сделал иеромонах Михаил (Семенов) “О браке (психология таинства)”. Гиппиус вспоминала: “Не знаю, кому принадлежала мысль вызвать, для подкрепления церковной стороны, казанского иеромонаха Михаила. Иер. Михаил слыл “ученым богословом”, и богословом особого рода: не духовного происхождения (он по рождению был еврей), не из духовной школы вышедший, имел он, как думали, помимо богословской, и “светскую” образованность: знакомство с современной литературой, поэзией и т.д. На него, известного притом своей благонадежностью, и пал выбор.” (Там же, с.121). Гиппиус пыталась объяснить, как у о.Михаила появилась тема о браке: “Он был наслышан, конечно, что писатель Розанов, специально занимающийся “Брачным вопросом”, самый строптивый из членов Собраний. Обвиняет “монашествующих” и самую церковь, что приверженность к аскетизму заставила их “косо смотреть” на брак и на семью… Иер. Михаилу, должно быть, и подумалось, что надо начинать прямо с розановской темы, показав, кстати, петербургским писателям свою литературную начитанность.” (Там же, с.122123). Докладчик был обескуражен ходом обсуждения: “Иер. Михаил, немного растерявшийся от возражений, от непривычной атмосферы Собраний и от того разговорного стиля, в котором прения велись, сначала подавал реплики, потом замолк. Но раздражен, видимо, был очень.” (Там же, с.124125).

На 13м заседании речь произнес М.А.Новоселов, которому на этот вечер удалось изменить атмосферу Собраний: “Труднее всего передать тон его доклада; а тон был так же важен, как слова. Тон человека, пренебрежительно не желающего считаться со всем, что тут происходило и происходит. Даже, мол, язык этих светских говорунов непонятен. Непонятно, зачем ставится и самый вопрос: он не нужен, не важен. Если для когонибудь есть в нем неясное, то лишь для не обладающих Истиной, для не признающих божественности Церкви. Христианину нужен другой вопрос: о спасении, об отношении к сквернам души своей и ко крестному пути, указанному Господом… Все это было пересыпано текстами и обвинениями светских писателей, преимущественно Розанова, для которого был приведен текст из ап.Павла: есть “враги креста”: “их конец погибель, их Бог – чрево, и слава их в сраме: они мыслят о земном”. Когда речь была окончена, возражать никому не хотельсь. Мережковский заметил только, что “с христианской точки зрения не следовало бы обвинять всех так кровожадно”… Речь Ха <Новоселова. С.П.> весьма повлияла на священников: точно пресеклась их живость; заговорили длинно, монотонно… Ктото зачитал правила Гангрского собора, 21 правило; только и слышалось: “аще”… “аще”… “аще”… И лишь очередная “записка” Розанова вернула Собрания к жизни.” (Там же, с.125126). Постепенно тема брака расширялась. Много места уделялось проблеме: что выше идеал брака или идеал девства. В конце концов, все свелось к проблеме: в какой мере приемлется Церковью жизнь индивидуальная и общественная, плоть и пол.

Собрания 1721 были посвящены теме “О догматическом развитии”. Вл.В.Успенский предложил Собранию проблематику без предваряющего доклада. Представителям “нового религиозного сознания” представление богословов о незыблемости догматов представлялось то цепями, то кандалами, то стеной, то тупиком и т.п. Самый решительный из них Д.С.Мережковский говорил: “Для нас богословская наука не последний авторитет, не безапелляционная инстанция. Если она мешает идти ко Христу, то мы признаем, что ее надо разрушить, не оставить камня на камне. <…> На запрос нашего жаждущего открыться сердца нам ответили, так сказать, ударом обуха. После того, что нам сказали относительно богословской науки, остается или разойтись с грустью, или покориться неподвижности догмата, с которым нам ровно нечего делать ни в государстве, ни в семье, ни в культуре, ни в искусстве. Если он несоизмерим ни с нашим разумом, ни с нашим сердцем, ни с нашей волей, то надо тогда или оставить его, или отказаться от воли и разума.” (Наст.изд., с.426). Сам Мережковский явно подводил к тому, чтобы воля и разум свободно распоряжались догматами. Атмосфера Собраний накалилась: “Атмосфера в первых заседаниях была столь напряжена, что говорившие точно “не успевали” произносить длинных речей. Помнится, вечера эти почти сплошь прошли в кратких репликах. <…> Взаимное непонимание, действительно, никогда еще не обнаруживалось так явно.” (З.Н.Гиппиус. Стихи…, с.132).

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.