WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 35 |

Момент возвращения, “закругленности”, входящий в это понятие интуиции — то, что она действует как пульсирующий “духовный шар”, — делает ее таким образом главным средством включения “иного” как такового в круг нашего постижения, без его раздробления. Она не есть только предвосхищение или же только “узнавание” (мгновенное схватывание уже ставшей формы), а как бы простирается в прошлое и будущее одновременно. Говоря образно, она может расширяться от схватывания конкретной ситуации, обозначаемой как “здесь и теперь” до включения в единый “шар” будущего и прошлого с центром в настоящем. По сути, она и есть норма познания. Тогда развитие интуиции состоит в расширении “шара”. В качестве аналогии здесь можно привести “круги внимания” в актерской практике Станиславского.

*  *  * Духовная интуиция[xxi] — это понятие, как мы видели, разрабатывавшееся в европейской философии, однако как естественное и универсальное средство познания и общения она более развита на Востоке. То, что для Запада выглядит “мистически”, для традиционной культуры, следы которой все еще можно различить на Востоке, представляется обычным и естественным. В русской философии этому понятию специально посвятил свою книгу Н.О.Лосский, правда, он использовал термин “мистическая интуиция”. Далее я объясню, почему предпочтительнее говорить о духовной интуиции даже в том смысле, в каком об этом писал Н.О.Лосский. Здесь же мне хотелось сказать несколько слов о самом этот термине. Интуиция означает пристальное взглядывание. Большинство концепций в истории европейской философии акцентируют именно “взглядывание”, точнее, видение, созерцание, его непосредственность. Пристальность же упомянутого взглядывания совершенно оставалась в небрежении. Причины такого рассечения смысла очевидны. Считается, что в познании принимает участие только разум и чувства. Кант, правда, называл познавательными способностями души разум, чувство и волю, но, тем не менее, между последней как центром нравственной сферы и самой сферой познания была глубокая пропасть. Конечно, еще были воображение и “общее чувство”, но, все равно, познание разворачивалось в плоскости представления, как это и было впоследствии сформулировано. Тем более не участвовало в познании “тело”. Таким образом, поле приложения понятия интуиции сужалось, точнее сказать, деформировалось. Если, взглянув на Восток, мы увидим, что продвинувшийся в своей практике йог непосредственно мог знать все что угодно, для европейского философа сама возможность такого познания была под вопросом.

Сразу следует сослаться на критику интуитивизма бергсоновского типа со стороны одного из столпов эзотерической философии Р.Генона. Обычно обращение Бергсона к понятию интуиции связывают с реакцией на доминирование рассудка и сциентизм, квалифицируя его как иррационализм. Но традиционалист Генон усмотрел совсем иной смысл в “интуиции” Бергсона, которая для последнего понималась как доверие к проявлению жизненной силы, “жизненного порыва”. Генон видит в его концепции четкую корреляцию с неоспиритуализмом и оккультизмом. Сравнивая Бергсона с У.Джеймсом (тоже интуитивистом), он пишет, что они суть выражение одной и той же тенденции: “Один стремится к “инфрарациональному” также, как другой стремится к “инфрателесному” (разумеется, также бессознательно); таким образом, в обоих случаях, в конечном счете, речь идет об одном направлении в смысле “инфрачеловеческого”[xxii]. Реакция на рационализм и на материализм одинакова — обращение к инфрачеловеческому.

Осмысление интеллектуальной интуиции, т.е. умозрения, восходит еще к Платону, к созерцанию идей как источнику истинного знания в противовес созерцанию чувственных вещей, которые суть лишь искаженное подражание идеям. От Платона до Гуссерля с его эйдетической интуицией, созерцанием сущностей, происходили разнообразные перипетии. В основном, это было отражением в сфере философии и, в особенности, гносеологии, самоопределения рационального начала; понимание интуиции проявлялось в его отраженном свете. Снятие кантовского запрета на интеллектуальную интуицию открыло путь романтической философии (Шеллинг), но, что особенно важно, феноменологии, в которой появилась возможность различать типы интуиции.



Гуссерль не только различает типы самой интуиции, но предлагает и эйдетические отношения между этими типами, однако, делает он это для того, чтобы отрицать возможность мистической или духовной интуиции: “Этим эйдетическим различениям между интуициями соответствуют взаимные эйдетические отношения между “Существованием” (взятом в смысле существования индивида) и “Сущностью”, между “Фактом” и “Эйдосом”. Если придерживаться соотношения такого рода, то концептуальные сущности схватываются с очевидностью; теперь они надежно связаны; таким образом можно окончательно и радикально очистить любую мысль от мистической примеси, которую особо связывают с понятиями Эйдоса (Идеи) или Сущности”[xxiii]. У Гуссерля высказано много хитроумных соображений относительно понятия интуиции, но самое важное было исследование им “созерцания (или усмотрения, т.е. интуиции) сущностей”. Иными словами, она стала не просто допустимым, а можно сказать, основным средством строгого знания, а не низшей, менее проясненной ступенью чувственного познания, данные которого надлежит прояснять разуму. Мало этого, она стала конститутивной, полагающей первоначальный смысл. Статус ее как познавательного орудия очень важен. Но поскольку феноменология при всей детальности проработки своих понятий все же ограничена позитивистской ориентацией в сочетании с намерением построить не только философию, но все науки, исходя из чистого сознания, “районированного” эйдосами, согласование которых, кстати, также происходит не без помощи интуиции, постольку эта интуиция замкнута “объектами”, очищенными эпохэ; трансцендентальная интуиция, таким образом возможна (интуиция трансцендентальных структур сознания, например, внутренней формы времени), но она не может трансцендировать само сознание, трансцендентный объект ей недоступен. Сверхинтеллектуальная, духовная интуиция для феноменологии просто не существует, точно так же, как для Канта опыт Сведенборга просто не существовал, он ему не верил. Я коснулась здесь феноменологии Гуссерля потому, что в европейской философии в этом вопросе он дошел до предела, до которого только может дойти философия при ориентации на методологию научного знания, когда оно берется в качестве образца и распространяется на “мир”. Поскольку само существование “мира” (не мир как определенность, а существование его) есть только коррелят некоего опыта, отличающегося еще особыми конфигурациями эйдосов, то нет необходимости утверждать существование мира, а тем более “другого мира”, вообще нет надобности в вещах, чтобы было сознание, оно в себе абсолютно самому себе подтверждено; в параграфе 49 цитированного труда “Абсолютное сознание как резидуум уничтожения мира (анеантизация) мира” он пишет, что бытие сознания, конечно, будет модифицировано, если мир был бы уничтожен, но оно недосягаемо в своем собственном существовании. Никакое реальное бытие не необходимо для бытия сознания. Конечно, не стоит понимать это утверждение в духе пресловутого основного вопроса философии. Просто такое учение о самозамкнутости сознания, его самодостаточности в смысле существования, характерно для европейской философии, вспомним хотя бы “монаду без окон” Лейбница. На общих для европейской философии предположениях о сознании как “доске для представлений” (табло, табула) возражения и опровержения этой позиции кажутся если не наивными, то, по крайней мере недостаточно оправданными методологически. Для западной культуры так понимать сознание естественно, (а, значит, и возможности познания, и интуицию в том числе), потому что оно действительно здесь такое. Сознание представлено (поставлено) на табло, оно — картина, его “видят”, во всяком случае, оно не звук. Но это не значит, что оно, будучи таким здесь, должно быть таким же всегда и повсюду. То, что здесь называется сознанием, может оказаться деградировавшим уплощением (от слова “плоскость”) чегото более емкого, что характеризовало когдато или и сейчас характеризует человеческий род. Поэтому, возможно, что критика так называемого рационализма “интуитивистами” была со стороны еще более деградировавшего понимания сознания, “критика снизу”, так сказать.





Критика в некотором смысле “извне”, со стороны, могла бы быть более плодотворной. Если оставить противопоставление в самоопределении философии как науки, с одной стороны, и как мировоззрения, с другой, определения, взаимодополнительные и лежащие в одной плоскости, и вернуться к древнему и первоначальному ее самоопределению: место истины, источник принципов и для познания и для деятельности, — то сам собою отпадет противопоставление интуиции и рационального познания, поскольку интуиция в этом случае войдет в разряд принципов, избегнув при этом отождествления с ее наглядностью и данными непосредственного чувственного созерцания. Нельзя, однако, не упомянуть критику со стороны рационализма. Г.Риккерт, порицая интуитивизм, справедливо обвинял его в “беспринципности, величайшем философском преступлении”[xxiv]. Интуитивизм XIXXX вв. учитывал только чувственную интуицию, “интеллектуальная интуиция”, которой отдавали предпочтение Шопенгауэр, Шеллинг, а затем и Гуссерль в его идее “усмотрения сущностей” феноменов в этом отношении не выходила за образец непосредственной наглядности или очевидности, меняя лишь объект, на который она была обращена. Она была инструментом познания, но не принципом, предлагаемым философией, точнее, она беспринципно возводилась в принцип. Мистическая интуиция, с другой стороны, к которой обращались Плотин и средневековые мистики, имеет своим объектом не идеи или сущности, а то, что “по ту сторону” данного чувствам и схватываемого понятиями. Предлагая столь возвышенный предмет, она тем не менее не становится изначальным принципом. Отвлечемся на время от критики интуитивизма: интуиция как принцип есть действие духа. Однако о духе мы не имеет никаких сведений, ведь он не есть чтолибо в мире; мы можем знать лишь то, что он неким образом “есть”. В проявленном мире он нам известен в акте “полагания бытия” — да будет! Иными словами, принцип интуиции связан с изначальным полаганием бытия. В этом смысле она как бы обратна той мистической или интеллектуальной интуиции, которые имели своими объектами либо трансцендентное опыту, либо идеи. Интуиция как принцип соединена с изначальным актом полагания бытия. Она не есть наглядность, потому не противопоставляется теории и понятиям, она не есть чувственное созерцание, поэтому не противопоставляется рассудку. Назовем ее духовной интуицией.

Гуссерль, правда, возвращает нас к “дающей интуиции”, “к сущностной интуиции, к первозданно, из самого источника, дающему созерцанию и к исконнейшему праву этого последнего”[xxv], причем “подобной абсолютной и усмотримой необходимостью связан даже и сам бог”[xxvi], однако, все это относится лишь к переживанию и восприятию. Поэтому критические замечания Риккерта в его адрес можно признать довольно меткими: “Он вызвал внимание к новым “феноменам”, которые до сих пор оставались в тени, и расширил наше знание о них путем тонких различений в ловко созданных и ловко названных понятиях....Пока еще нет очертаний космоса, и космос никогда не получится при помощи одного только созерцания сущности отдельных феноменов, при которых значение слов языка остаются единственной руководящей нитью...”[xxvii].

Итак, критика справедлива, но относится она лишь к низшим формам интуиции. Если же интуиция есть проявление духа, который обнаруживается только как полагание бытия, то в ней вместе с моментом полагания присутствует и отпечаток второго акта духа — подтверждения бытия — “это хорошо!”. Этот акт есть акт по существу эстетический, но еще не аксиологический, поскольку еще нечего ценить. Эстетический акт — это подтверждение бытия. Из этого изначального принципа: “да будет!” и “это хорошо!” — развертывается мир сущего, подлежащий познанию, на который и может быть направлена интуиция, но уже как момент познания, в паре с понятием, как левое и правое, одно и другое. Таким образом, первичная “дающая” интуиция и интуиция как момент познания — две стороны медали, одна повернута к сущему, другая к бытию как таковому.

Интересен в этом отношении пример русской философии.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 35 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.