WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 29 |

модели сведены в ней к математическим законам. Гёте метко запечатлел ситуацию в следующих словах: «Вмес­то того, чтобы становиться между природой и субъек­том, наука пытается стать на место природы и малопо­малу делается столь же непонятной, как последняя». Это значит: место живого восприятия занял абстракт­ный графизм; линии, точки, эллипсы, параболы, латинс­кий и греческий алфавит воцарились на месте реальнос­ти, и реальностью стала условность. Философы свели концы с концами: то, что вне условности, не может стать предметом научного (читай: серьезного) обсуж­дения; реальность вне научного аппарата—мистика и иллюзия; Герман Коген в свое время решительно сфор­мулировал существо вопроса в исчерпывающем поло­жении: звезды существуют не в небе, а в учебниках астрономии. Ибо что есть само небо вне астрономичес­ких конструктов? Слепое мистическое ощущение. Не будем спорить с Когеном; проверим его утверждение иначе. Вы знаете, конечно, вдохновенные строки, кото­рыми Кант завершил свою «Критику практического разума»; я напомню их: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и бла­гоговением, чем чаще и продолжительнее мы размыш­ляем о них,—это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Вы согласитесь со мною, что строгая научность потребовала бы у Канта коррекции: он дол­жен был вместо «звездного неба» вдохновляться гео­метрической фигурой эллипса в какомнибудь учебнике астрономии. Не исключено, что при нынешних темпах роста сциентизма подобная ситуация в скором времени станет совершенно обычной, и вполне обычной будет на­учная дискуссия на тему запах цветка, сопровождаемая зажатыми носами участников, ибо в отличие от ненауч­ных, так сказать, носов научный нос не должен попа­дать впросак, т. е. в мистику неуместного запаха. И станет луговой цветочек ярлыком gynandropsis speciosa, пахнущим аналитической функцией... Поверят ли наши потомки, что еще мы осмеливались нюхать цветы? И не меньшая смелость понадобится, чтобы понять: абстракция не абстрактна вовсе в своем прицеле; воля к воплощению—конкрет ее, притаиваемый за маскою отвлеченности. Досужей выдум­кой ума считали современники Лейбница дифферен­циальное исчисление; им и не мерещилось, во что оно выльется... Оно и вылилось, не фигурально— буквально: в пушки. Демону мировой иронии угодно было продемонстрировать его реальность столь ощу­тительным образом. Вчерашняя абстракция, чистей­шее измышление кабинетного ума вырвалось из стен кабинета, сея разрушение. Но если мир действительно таков, каким выглядит он на экране современных мето­дологий, если звездное небо заменено фигурой эллипса, а свет—гипотетическим медиумом частиц, если вместо запаха розы приходится иметьдело с графическим ри­сунком, выражаемым в аналитической функции, то ка­кова же ценность этого мира! Мы слишком поздно спох­ватились об охране природы; от чего, собственно, охра­няем мы ее и что, собственно, мы охраняем? Природа— сказка, поэзия, детство; вначале был лес, роняющий багряный свой убор, и этот лес заменили мы графичес­ким рисунком, повлекшим за собою груды лесозагото­вок. Воистину, вгляд наш на природу тускл и безжиз­нен; мы смотрим на природу и видим в ней либо сыпь абстракций, либо грубочувственную выгоду. Но абст­ракция внеприродна; внеприродна и выгода; приро­да—зеркало, отражающее нам собственную нашу хищ­ность: рассудочную или потребительскую, все равно. Оттого, вглядываясь в нее, видим мы учебники ес­тествознания или... зажаренное мясо; между утонченной кляксой абстракции и похотливой вспышкой нутра за­жали мы ее, и явила она нам небывалый действитель­ный «портрет Дориана Грея».

Гёте избрал труднейшее. Легко почувствовать опи­санную ситуацию; еще легче занять по отношению к ней позицию лирика, презирающего физику и изжива­ющего свое чувство природы только в стихах. Методологсциентист не внемлет стихам; методолога не убеждают «поэзии ребяческие сны»; он может оставаться цените­лем поэтического восприятия природы и продолжать методически пытать ее. В этом смысле дотошная враж­да между «физиками^ и «.лириками* выглядит весьма комично; ни один удар с обеих сторон не достигает це ли, ибо слишком комфортабельно расположились они· в разделенных зонах, слишком явно распределили меж собой зоны влияния. Поэт властен охаивать методолога на своей, собственно поэтической территории; власть его улетучивается при малейшей попытке проникнуть т\'да^ за черту, где ее встречает холодный и беспощад­ный глаз «специалиста», знающего наверняка, что за всей этой смутой рифмованной страсти обнаруживается элементарное неумение извлечь квадратный корень,— недостаток, отнюдь не свойственный некоторым цир­ковым лошадям.

Гёте выступает против «специалистов» не как по­эт. Инерция схематического мышления до сих пор тол' кует борьбу Гёте с ньютонианством в призме расхоже­го анекдота о «физиках» и «.лириках», сводя «Учение о цвете»—плод почти всей сознательной жизни Гёте—к примитивному негодованию поэта на механическое по­нимание природы. Схема эта вдвойне удобна: с одной стороны, она избавляет исследователя от необходимос­ти вникать в детали, с другой стороны, спор мировоз­зрений она решает, заведомо притупляя остроту ситуа­ции: правыде обе позиции—Ньютон прав физически, Гёте—поэтически, так что о непримиримости здесь и не может быть речи. Между тем, речь идет здесь именно о непримиримости, и не как поэт выступает Гёте против Ньютона, а как ученый (правда, в принципиаль­но новом смысле слова). «Я никогда не рассматривал приро,ду с поэтической целью», говорит он, как бы пред­видя всю ложь будущих интерпретаций. Цель его рас­смотрения природы—следует это подчеркнуть—естест­веннонаучная. Прав или неправ он в своей мощной ата­ке на ныотонианство—нам это предстоит еще разоб­рать,—но одно мы должны усвоить окончательно: он прав или неправ как естествоиспытатель, а не как поэт.

Современному методологу, воспитанному на тради­ции последних 4—5 столетий научного мышления, труд­но вникнуть в специфику гётевского познания приро­ды. Уже на самом пороге сталкивается он с фактом, кричаще противопоставленном всем его бессознатель­ным клише ученого. Наука Гёте начинается уп наблю­дения и эксперимента, до выработки аппарата понятий и всяческих методологических процедур; ее начало (принцип!) коренится в живом приобщении к объекту исследования путем чистого и беспредпосылочного пе­реживания природы в модусе допредикативной очевид­ности. Природа предстает здесь не как объект позна­ния, а как объект изумления; образно выражаясь, в человеке выключены все рефлектирующие способности и включена лишь одна, изначальная, воистину человечес­кая, катастрофически убывающая и самим фактом убы­вания своего убивающая в человеке все:

Zum Erstauen bin Ich da!* «Высшее, чего человек может достигнуть,—говорит 80летний Гёте,—есть изумление». И здесь же тупицей называет он всякого, кто лишен способности изумлять­ся. Ибо познание—страстная игра, свершающаяся между двумя полюсами изумления—начального и конечного. Изумление, по Гёте,—инвариант в диалектике незнания и знания, или же оно—первая ступень знания, фон, на котором должно разыгрываться действительное позна­ние; фон этот—чувство имманентности природе. Из' многочисленных свидетельств Гёте я отсылаю читателя к отрывку 1783 г., озаглавленному «Природа»: он—су­щественнейший лейтмотив гётевского естествознания, которое Эмерсон назвал «реакцией природы на морг конвенций». Конвенции неизбежны там, где естество­испытателю недостает чувства имманентности природе;

чуждым взглядом глядит он на нее, и чуждой, чужой кажется ему она; вместо живого красного цвета, вол­нующего глаз и сердце, оборачивается она жутким danse macabre легиона частиц, умещаемых в мозговых таблицах счета, как об этом и говорит Мефистофель:

В мозгах, как на мануфактуре, Есть ниточки и узелки. Посылка не по той фигуре Грозит запутать челноки**.

Имманентность природе. В смысле Гёте это значит:

естествознание должно базироваться на естественности знаний. Мысль о природе—не насилие над природой искусственных мозговых призраков абстракции, а сама * ФЛ ——— * К изумлению я призван здесь! ** Здесь и дальше отрывки из «Фауста» даются в переводе Б. Л. Пастернака. природа, неожиданно получившая возможность прого­вориться через венец своего творения.

Полярность.—24 мая 1828 г., комментируя в беседе с канцлером фон Мюллером отмеченную выше статью «Природа», Гёте обмолвился необыкновенно важным признанием о двух маховых колесах всей природы, обоз­начив их понятиями полярность и нарастание. Поляр­ность—универсальная антиномика, лежащая в основа­нии всех вещей.

В принципе полярности заключен для Гёте первый шаг к самопознанию. Быть растянутым между «да» и «нет», точнее, зная в себе «да», осознать и «нет» и нао­борот, ибо истина не в «да» и «нет», взятых порознь;

взятые порознь, они культивируют половинчатость, не­цельность, узость, и, как таковые, ложны, даже если во внешнем выявлении они нацелены на благое. Древ­няя индийская притча рассказывает о юноше, возже­лавшем стать учеником пути. «Умеешь ли ты лгать?», спросил его учитель. «Конечно, нет», ответил удивлен­ный ученик. «Умеешь ли ты воровать?», снова' спросил его учитель. «Нет», воскликнул юноша, краснея от не­доумения. В третий раз спросил его учитель: «Умеешь ли ты убивать?» И в третий раз был дан ответ «нет»:

разве посмел бы я обратиться к тебе, умей я все это. Ответ учителя: «Тогда иди и научись делать это, а на­учившись, не делай». Подтекст: осознай в себе другой полюс и расширься до него, ибо хоть ты и выглядишь благочестивым в этом своем выявлении, но смешна та благочестивость в ущербном высокомерии, опирающем­ся не на силу, а на импотенцию. В законе полярности, которого не дано избежать никому из людей, найдешь ты не истину свою, а проблему, ибо между двумя край­ностями лежит не истина, а проблема. Послушаем снова Гёте: «Я никогда не слышал о таком преступлении, ко­торое я не мог бы совершить, и не знаю ни одного по­рока, на который не был бы способен» (он добавляет тут же: «кроме зависти», и это понятно: не потому, что отсутствие зависти свидетельствует об ущербности в смысле совершенной полярности, а чисто фактически, в силу отсутствия предмета зависти: ибо кому из смерт­ных мог бы завидовать Гё·те\) Вы видите: здесь в оп­тимальной форме заострена вся моральная проблематика конца XIX века; принцип полярности дает нам возмож ность правильным образом осмыслить и Достоевского, силившегося изобразить «положительного героя» («рус­ского Христа»!) и изобразившего «Идиота», и Ницше, устраивающего рискованные эксперименты «по ту сто­рону добра и зла». Все это страстные перепевы фаус­товской темы, брошенной европейскому человечеству как загадка полярности:

Ты верен весь одной струне И не задет другим недугом, Но две души живут во мне, И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка И жадно льнет к земле всецело, Другая вся за облака Так и рванулась бы из тела.

И вот радикальное прояснение загадки: из двух душевных полюсов обычно отдается предпочтение од­ному, т. е. человек, как правило, изживает себя в аль­тернативном. настрое: «илиили»—так формулируется неистребимый предрассудок человеческого отношения к принципу полярности. Свет или тьма, тело или душа, дух или материя, небо или земля, добро или зло,—в конечном же итоге, отсечение, отказ от полноты и цель­ности, триумф узости в тяге к половинчатости, несовер­шенству, бессилию. «Положительный герой», князь Мышкин, альтернативно отрезавший себя от ночи в себе пустым дневным глазением в ландшафт с веран­ды швейцарского санатория, оказывается... «идиотом» (таково рикошетное прояснение и образа ДонКихота, еще одного «положительного героя» и еще одного «идио­та», ставшего на долгое время идеалом для близорукой европейской душевности). Но Мышкин—«идиот» в ас­пекте альтернативного выбора; иначе говоря, он—«иди­от» до встречи е себе с купчиком Рогожиным—другим полюсом своим. До и без Рогожина он—добр, положи­телен, благочестив, свят, быть может, но... но как «иди­от». И обратно: без него темен и непробуден Рогожин в зверских потугах животной страсти. Растянутость обо­их полюсов—поле действия романа; ложны, порознь взятые, оба полюса в своей претензии на альтернатив­ность, ибо альтернативно усеченные они далеки не только от истины, но даже от проблемы. Принцип поляр­ности знаменует всегда рождение и осознание проблемы. Без него не существует проблем.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 29 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.