WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 29 |

Так можно было бы возразить. И возражение име­ло бы резон до тех пор, пока существуют систематиза­торы, обращающиеся с Гёте как с эмблемой. Есть Гё­теидол, Гётеабстракция, навощенно музейный Гё­теэкспонат, ревностно оберегаемый просвещенными' культуртрегерами под семью замками спертобиблио­течного воздуха, золотой телец с ярлыком «великий человек вообще», автор устрашающего 143томника, ГётеЦирцея, заманивающая к себе толпы идолопоклон­ников со всеми проистекающими отсюда нелицеприят­ными метаморфозами в стиле Апулея... о таком Гёте, присочиненном, недолжном, торчащем в музее восковых фигур, в книге этой не будет сказано ни слова. Резон возражения окажется беспредметным. «Очевидно,—ска­зал однажды Гёте,—что в жизни все дело в жизни, а не в ее результате». Брать результат Гете и им оце­нивать всю жизнь его значит творить насилие над этой жизнью. Вспомним сновидение о Гёте в романе Гер­мана Гессе «Степной волк»: два образа Гёте явлены там—двойник в виде надменного и чопорного «его пре­восходительства» с орденом на груди и бессмертный подлинник мудрого весельчака, преображающего орден в желтую примулу и несравненно подмигивающего оро­бевшему сновидцу,—Гётеребенок, швыряющий домаш­нюю посуду на улицу и восторгающийся зрелищем раз­битых горшочков, Гётемальчик, устраивающий алтарь из отцовского нотного пюпитра и возжигающий его как жертву природе, Гётеюноша, буянящий в погреб­ках, Гёте, обронивший однажды: «Ошибки хороши, покуда мы молоды; не следует только волочить их за. собою в старость», 75летний Гёте, сказавший Эккерману: «Успокойтесь, я не был счастлив; если сосчитать все хорошие часы моей жизни, то я был счастлив н& больше четырех недель», и почти в то же время пишу­щий Гегелю о неувядающей в нем «душевной весне», 81летний старик, потерявший единственного сына И( встретивший эту утрату словами: «Я знал, что произ­вел на свет смертного»—о.какой же эмблеме может идти здесь речь! Эмблема—реакция нашего нутра на непереваренный нами феномен Гёте; эмблемой оклеве­тали мы Гёте (и только ли Гёте?), заколотив дух его в библиотечный инвентарь и музейную немоту. Припом­ните конец «Фауста»: положение во гроб; лемуры ко­пают землю и подстерегают толстые и тонкие черти ду­шу, но... ангелы подымаются к небу, унося бессмерт­ную энтелехию Фауста. Мы оказались проворнее лему­ров; мы отвоевали у ангелов бессмертную ту сущность во имя культурной охраны ее; положение во гроб ра­зыграно нами... в музее.

В духе Гёте заявим себе: культурная охрана—не музей, а понимание. Понять же, по его формуле, «значит развить из самого себя то, что сказал другой». Развить, т. е. продолжить, сдвинуть с мертвой точки догматического приятия и пронести в будущее. Обра­щенность к будущему—один из сильнейших импульсов Гёте. «Жертвуя настоящим, посвящая себя будущему·»^ говорит он в возрасте восьмидесяти одного года. И тогда же, в день смерти сына, поразительные слова, произнесенные именно в этот день: «Vber Gr'&ber vorTOaris!„*. Ему самому остается жить считанные ме­сяцы, когда он говорит: «Так как я всегда стрем­люсь вперед, то я забываю, что я написал, и со мною очень скоро случается, что собственные про­изведения я рассматриваю как нечто совершенно чужое». Много писали о гётевской эротике; биографы ц критики с виртуознодетективной тщательностью пе­ресчитывали и оценивали каждую любовную связь Гё­те: вымуштрованные психологи взвешивали ущерб, при * Я не могу перевести эту фразу иначе, как: «Оставьте мерт­вым хоронить своих мертвецов». чиненный этими связями творчеству Гёте: сколькоде прекрасных стихотворений не написал он, расточая время на прогулки и т. д. (как будто задачей жизни его было обогащение немецкой литературы!); вымуш­трованные моралисты решались даже на обвинения в безнравственности, ловко аргументируя при этом нес­частной «женской долей» Фридерики, Лили и других. Пересчитывали букашек и не примечали слона; между тем, слон находился как раз в приведенных выше ци­татах. ВилламовицМёллендорф назвал Гёте совершен­нейшим эротиком в платоновском смысле. Эрос, по Пла­тону, сын роскоши и нищеты («О любовь, любовь\ Нищета богатства!», подтверждает 24летний Гёте); он слишком богат, чтобы ошеломлять мир, и слишком нищ, чтрбы довольствоваться своим имуществом. «Жертвуя настоящим, посвящая себя будущему!» чита­ется в свете сказанного как: «Жертвуя богатством, пос­вящая себя нищете!». В этом смысле Гёте (парафрази­руя Эмерсона) не только более новый Платон, но и но­вый Франциск, тот несравненный ассизский юноша, ко­торый, когда ему предложили выбрать невесту из наи­более богатых семейств города, признался, что выбрал уже, и на вопрос, кто же она?—смиренно ответствовал:

«l.a Poverta»—«Нищета». В этой черте—ощущении се­бя нищим при баснословной роскоши—ключ к тайнику Гёте. „Uber Gr'&ber vorwarts!"—это значит, между про­чим: по могилам собственных творений, которые «я рас­сматриваю как нечто совершенно чужое», до того они чужды в самом факте уже свершившегося, в факте при­надлежности их к музею. Дело.критиков—взвешивать каждую буковку этих творений, но послушаем, что го­ворит о них сам автор: «Вертер и все это отродье (т.е. гордость немецкой и мировой литературы—К. С.)— детский лепет и побрякушки по сравнению с внутрен­ним свидетельством моей души»... «Я забываю, что я написал»—если у иного интерпретатора и возникнет лихая мысль объяснить эти слова «склерозом», то, по­истине, да будет благословенен этот склероз! «Не почи­таю себя достигшим; а только, забывая заднее и прос­тираясь вперед, стремлюсь к цели» (Фил. 3, 13).

Личность и мировоззрение Гёте. Уже на самом по­роге темы сталкиваешься со знаком равенства; нет ми­ровоззрения Гёте в форме систематизированного ком пендиума взглядов; говорить здесь о мировоззрении значит говорить о личности, и подчас бывает трудно определить, где это мировоззрение очевиднее и ярче: & писаниях ли Гёте или в фактах его биографии. Прихо­дится признать: ненавязчивая убедительность гётевского стиля, убедительность тем более ошеломляющая, что не нуждающаяся в логических подпорках даже там, где подпорки эти считаются обязательными, происте­кает из непосредственной связи с жизнью; эта жизнь служит наиболее решительным аргументом в пользу мировоззрения. Говоря о жизни Гёте, не следует забы­вать, что единственное средство, позволяющее создать о ней хотя бы отдаленное впечатление, дано нам в ана­логии; вообразите себе некий тысячегранник в движе­нии, в непрекращающейся метаморфозе граней, каждая из которых уникальна и равноправна со всеми осталь­ными. Это—нелегкое представление, но без него к Гё­те нет доступа; речь идет именно о представлении, а не о понятии, хотя и составить понятие здесь весьма затруднительная задаче. Я мог бы с одинаковым успе­хом обратиться к другой аналогии: к Ars magna.PaHмонда Луллия; непосильное дело понять эти вихри кон­центрических кругов, вращающих термины до расщеп­ления их на тысячи нюансов, вращаемых в свою оче­редь один вокруг другого, и вдвойне непосильное де­ло—представить себе все это. Жизнь Гёте—своего ро­да Л/'s niagnav, конкретном воплощении. «Моя жизнь,— признается он,—море противоречий, из коего я надеюсь вынырнуть лишь со смертью». Сплошная рябь модифи­каций и трансформаций; что ни миг, то новая грань,порой вопиюще противоречащая смежной. «Как часто,—пишет о Гёте друг его юности Штольберг,—видел я его на протя­жении какойнибудь четверти часа то млеющим, то беше­ным». Следует иметь в виду: выражение «море противоре­чий» прочитываемо в гётевском контексте отнюдь не в не­гативном смысле. Оно—не упрек и не уличение, хотя стереотип его равносилен именно упреку. Мы говорим о комнибудь: «Он потонул в противоречиях», что зна­чит: его дело гиблое; но вот этим «ктонибудь» оказы­вается Гёте и отвечает нам на наш упрек: «Для того ли я дожил до 80 лет, чтобы думать всегда одно и то же? Напротив, я стремлюсь каждый день думать подругому, поновому, чтобы не стать скучным. Всегда 20 ' нужно меняться, обновляться, омолаживаться, чтобы не закоснеть». Подумаем: гиблым ли было дело Гёте? Наша логика, по остроумному замечанию одного фран­цузского философа, логика твердых тел; логически мы мыслим ставшее, стабильное, раздельное; соприкосно­вение рассудка с органическим вызывает логический шок; противоречия выглядят нам гиблым делом, пос­кольку сама жизнь мыслится нами в серии гладких тавтологий. Но случай Гёте требует иной логики:

сплошной, текучей, гибкой, гераклитической; логики противоречия требует случай Гёте—не вколачивания живой мимики явления в «испанские сапоги» понятий,а оформления понятий сообразно ритму жизни. «Сумма нашего существования,—говорит он в «Годах уче­ния»,—никогда не делится на разум без остатка; всег­да остается странная дробь». Эта «странная дробь» и составляет уникальнейший спецификум всякой жизни;

она—дразнящий неухватчивый солнечный зайчик, пос­рамляющий логические капканы. Разве не к этим кап­канам обращены танцующие строки Гёте:

Und so tell'lch rnich, Ihr Lleben, Und bin Immerfort der'Eine.* Одно, единство и есть «странная дробь» гётевской жизни. Части ее извлекаемы из корня, и это суть различные модификации личности Гёте: поэт, романист, естествоиспытатель, философ, критик, путешественник, политик, организатор, администратор, эротик, ироник, физиогномист, море противоречий. Как, в самом деле, совместить неутомимого труженика Гёте, считающего деятельность первой и последней истиной в человеке, Гёте, дедуцирующего из деятельности реальное бес­смертие («Ибо если я до конца жизни работаю, то при­рода обязана отвести мне другую форму существования, когда моя нынешняя форма не может уже вмещать мой дух»), со следующим свидетельством Шиллера:

«Достойно сожаления, что Гёте дает такую волю свое­му бездельничанью и ни на чем не сосредотачивается энергично»? Или—как совместить эти изумительные строки из «Тассо»:

Там где немеет в муках человек, Мне дал Господь поведать, как я стражду— ( перевод В. Левика) * Так, милые мои, делюсь я на части и всегда остаюсь одним. строки, спасшие поэта сорок лет спустя в «Мариенбадской элегии», с холодной отповедью, данной госпо­дином министром СаксенВеймарского герцогства одно­му начинающему литератору: «О страдании в искусстве и не может быть речи»? «Злым человеком с добрым сердцем» видится он одной из своих подруг. Кнебель в 1780 г. характеризует его как «странную помесь из героя и комедианта». «Из одного глаза глядит у него ангел, из другого—дьявол, и речь его—глубокая ирония над всеми делами человеческими», свидетельствует один из его дорожных знакомых. Формула личности Гёте—квадратный корень из двух полярностей, между которыми и развертывается нескончаемая проблема его жизни и мировоззрения: «странная дробь», зеноновская черепаха, третье межбровное око, уравновеши­вающее ангелодьявольскую антиномию глаз в фокусе единства и полноты.

Есть прекрасная древняя притча. Однажды Будда знойным летним днем проходил через луг, и тогда к нему сбежались миллионы дев, чтобы подержать зонтик над его головой. На мгновение Будда растерялся; он не знал, как ему быть: ведь предпочти он зонтик одной, обиделись бы остальные. И тогда он сразу принял ре­шение: он превратил себя в миллионы Будд и восполь­зовался зонтиком каждой, причем каждой из дев 'ка­залось, что под ее зонтом настоящий Будда. Они не ошиблись: под каждым зонтом стоял настоящий Будда, и, пожалуй, именно здесь и пережил он высшее един­ство. Эта притча вполне в духе Гёте; можно было бы без колебаний вписать ее в «Размышления в духе странников» из «Годов странствий». «Так милые мои, делюсь я на части и всегда остаюсь одним». Но где же солнечный зайчик единства? Ответ на этот вопрос ока­жется странным, «е духе странников·»: очередная невин­ная головоломка Зулейки из «Западновосточного ди­вана». Под каждым из миллионов зонтов был настоя­щий Будда—так думали девушки, и они были правы, хотя, повидимому, и не догадывались о маленькой хитрости, играющей решающую роль в ситуации. Будды оставались настоящими, потому что ни один из них не останавливал прекрасного мгновения в факте предпоч­тения одной из дев. Выбор и предпочтение были то­тальными: все или никто: достаточно было изменить одной ради другой, и Будду постигла бы участь Фаус­та, бездыханно упавшего навзничь в тот самый миг, который он вознамерился продлить в саркофаге восхи­щения. Пусть каждой из девушек кажется, что именно под ее зонтом и стоит настоящий Будда; доброта стран­ника не развеет этой влажной иллюзии и притаит свою маленькую хитрость под незаметным вздрогом губ, намекающих на таинство улыбки; конечно, все они нас­тоящие, но с тою лишь оговоркой (Дробь/о!), что под­линность их одинакова под каждым зонтом. Они верны всем в равной мере, но всем значит никому, а никому из них значит... себе. Что же значит «себе»? Странная дробь, иррациональный остаток, диагональ квадрата со сторонами, равными единице. Единицы распадаются на миллионы единиц, но единство миллиона единиц не в сумме их, а в мгновенной пластике текучего гештальта. Музыкально говоря: милионы Будд суть ноты; еди­ный Будда—неразрывная цельность смычка.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 29 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.