WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 29 |

ЛЕЙТМОТИВЫ ГЁТЕ Разве ты не знаешь ни одного Пророка, хотя бы в одежде, обстановке и с Язы­ком нашего Века? Разве ты не знаешь никого, кому Божественное открылось бы в самых низких и в самых высоких формах Обычного, и затем чрез него было бы вновь пророчески открыто? в чьей вдохновенной мелодии, даже в на­ши тряпкособирательные и тряпкосжигательные дни. Человеческая Жизнь на­чинает снова, хотя бы только отдален­но, быть божественной? Ты не знаешь никого такого? Я знаю его и называю его—Гёте.

Карлейль Если верно то, что каждая историческая эпоха трудится над выполнением возложенных на нее задач и ограничена рамками отведенного ей сценического действия, будь это роль героя или статиста, то справед­ливость этого утверждения парадоксальным образом зависит от акцента, делаемого на противоположном ут­верждении, гласящем, что ни одна историческая эпоха не замкнута в себе и не занята осуществлением только собственных задач, но изживает свою роль в продувном сквозняке ужебывшего и ещенебывшего. Специалис­ты, как водится, разделили меж собой обе отмеченные позиции и до сих пор ведут лесоубийственные войны за господство; 'так, с одной стороны, доказывается сплошная продуваемость истории в теориях благополучнопрогрессистского толка, где историческим эпохам, одержимым высокой идеей прогресса, некогда поду­мать о себе, настолько они заняты расчисткой пути для будущих поколений; и доказывается, с другой стороны, столь же воинствующая крайность в концепциях струк­туралистского толка, конструирующих исторические эпо­хи (по принципу «хата с краю») в виде наглухо заколочен­ных монад. Между этими двумя крайностями—и здесь я цитирую Гёте—«лежит не истина, а проблема»: проб­лема истории, вмещающая в себя обе крайности, не сглаживая, впрочем, их в нейтральной фикции середин­ной точки, но сохраняя всю их напряженность, только уже не в модусе воинственносерьезных споров, а в свете чистой человечности, или—и здесь я цитирую Шиллера—«игры». Таков первый урок науки Гёте по методу Шиллера: не притуплять крайности в пугливом жесте взаимосведенности, но, напротив, обострять их до невыносимости, до катастрофичности; взрыва не бу­дет, если посредником этих смертельных серьезностей окажется игра, если театром военных действий будет руководить не третья столь же смертельно серьезная логика синтеза, а гераклитовское дитя, переставляющее шашки; там, где полетит на смертьизбавительницу ме­чущийся ЭвфорионБайрон, где рухнут в ночь роман­тики (пятая из «Фантастических пьес» Шумана), не выдержавшие гипертонии собственных контрастов, где залепечет идиотически Бодлер и сойдет с ума «послед­ний ученик философа Диониса» и бывший базельский профессор филологии Фридрих Ницше—сколько их бы­ло и будет, «учеников чародея»\—там, в этом же самом силовом поле (и где же было ему находиться иначе!) утвердит себя Гёте и истечет ослепительными квантами духовного света на всех поприщах созидания—в искус­стве, в политике, в науке, в администрации, в быту. «Олимпийцем» провозгласят его изумленные современ­ники и еще при жизни причислят к сонму богов; не сто­летиями, а тысячелетиями будет измерять его влия­ние Томас Карлейль, и воскликнет о нем в нашем веке обычно столь сдержанный в выборе звучных слов Поль Валери: «Он являет нам одну из лучших наших попы­ток уподобиться богам!».

Возвращаясь к истории в ракурсе преподанного урока и заостряя внимание на проблеме, лежащей меж крайностями, ответим: неверны обе крайности, если брать их с учетом их претензий на абсолютность,—не­верна спенсеровская модель исторических эпох, промар гивающих свое настоящее для ради мировоззрительной иллюзии какогото розовою будущего, и неверна шпенглеровская модель, обессмысливающая историю отрицанием в ней единства и развития. Между тем, вне претензий на абсолютность, обе крайности могут быть оправданы в качестве относительных приемов организации и усвоения исторического материала; они суть методы, взаимно восполняющие собственные про­махи и пробелы, ибо всякая фиксация только одного из них неизбежно влечет за собою существенное непонима­ние правоты другого. Иными словами, акцентация той или иной крайности правомерна и плодотворна лишь при активном предположении противоположной; если ситуация требует структуралистского подхода, то, лишь осознавая его условность и относительность, можем мы пользоваться им; но передний план всегда должен разыгрываться на фоне своего антитезиса и—более то­го—быть готовым уступить ему место.

Исторические эпохи не ограничены собою и не замкнуты в себе; исто­рия творится не по классицистическому шаблону трех единств: времени, места и действия; но эпохи эти и не средства к заведомо вымышленной цели, низводящей их до уровня ломовых лошадей прогресса. Обе край­ности имеют методическую значимость; ложные и вре­доносные в аспекте гипостазированности, они могут ока­заться чрезвычайно полезными при умении владеть ими; это значит: впадая (по необходимости) в одну крайность, не забывать другую, нарушать незыблемое благополучие одной тревожными напоминаниями о дру­гой, никогда не позволять им достигнуть исключитель­ной стабилизации, стравливать их без права оконча­тельной победы, без права на сон и отдых, устраивать им 'коварнейшие засады как раз там, где одна из них готова уже праздновать триумф, и при всем том не стушевывать их,—вы видите, я описываю тактику ис­торика в терминах игры и нахожусь в самом средото­чии гётевского мировоззрения. «Наша односторонняя деятельность,—говорит Гёте,—должна быть направлена только на то, чтобы с нашей стороны проникнуть на другую сторону, по возможности, даже пройти ее насквозь до самых антиподов и, вынырнув там, оказаться опять на ногах». Шутки в сторону: перечитайте заново эти слова и подумайте, можно ли их осуществить, не подмигивая при этом? Я расширяю круг: таков первый урок науки Гё­те по методу Шиллера в тональности Моцарта. Не прег­решать против Духа Юности! Это значит: вытанцовы­вать мысль, а не пыхтеть под бременем несения серь­езности ее; мыслить ритмически и эвритмически; имагинативно говоря, быть не верблюдом мысли, а танц­мейстером ее, ибо мысль—тише! тише!—не в меньшей степени нуждается в хореографии, чем в логике. «Что такое дзен?», спросили однажды у двух учителей дзена. Ответ последовал незамедлительно. Один из них молча взял со стола веер и швырнул в другого. Тот успел ук­лониться, и веер пролетел мимо его головы. Тогда оба они рассмеялись, немало смутив недоумевающего «спе­циалиста», полагавшего, что вопрос его был доста­точно серьезным для такого легкомысленного ответа. «Они,—говорит о мужах науки Гёте,—относятся к делу серьезно, но не знают, что делать со своей серьез­ностью». Оттого их наука, при всех видимых и невиди. мых достоинствах своих, омрачена пятном решитель­ного недостатка: она не переваривает действительности на почве самоотравления серьезностью. В наше время стало модным говорить об эстетичности науки; эстети­ческий голод охватывает не только дилетантов, но и специалистов; при этом основной упор делается в сто­рону красоты научных построений, как если бы эстетика уже давно решила загадку красоты; между тем, загад­ка та решается не в теории, а в деятельности; эту дея­тельность Гёте олицетворил, а Шиллер срисовал с гётевской натуры в своих бессмертных «Письмах об эстетическом воспитании». Здесь наука—не бремя пос­тылых абстракций, придавливающих конкретного носи­теля, а «серьезная игра» (еще один завет Гёте), или, говоря языком провансальских трубадуров, «Яб gaya sciema»—«веселая наука». Я воздерживаюсь пока от детальной расшифровки этого символа, полагая, что никакой иной цели и не преследует настоящая глава (и как знать: не вся ли книга?). Но применяя его к исторической проблематике, точнее, к упомянутым вы­ше крайностям толкования истории, я открываю для себя целый ряд возможностей иного прочтения материа­ла, из коих выбор мой падает на одну, более отвечаю­щую, как мне кажется, тональности предложенного контекста. Есть эпохипараболы, эпохипритчи, прорывающие рамки собственного просцениума и асимптотически прокинутые к бесконечно отдаленной точке будущего. Что такое парабола? Геометрия определяет нам ее как бесконечно простирающуюся кривую, симметричную относительно оси. Притча—филологический аналог ее. Тремя элементами характеризуется притча, и это суть кривая, ось и бесконечность. Кривая—данность реаль­ных событий (Гёте называет ее «преходящим»); в прит­че это, как правило,—бытовая картинка, эпизод, вых­ваченный из гущи повседневности; как таковой, он иден­тичен себе и, стало быть, ограничен собою (здесь прав­да крайности «структурализма»). Но кривая одновре­менно простерта к бесконечности; повседневный эпизод, равный, с одной стороны, себе, обращен, с другой сто­роны, к иному; правда «прогресса» утверждается здесь, и утверждается, что сам эпизод есть лишь постольку, поскольку он прокинут к бесконечности, намекает на нее, несет ее в себе как движущую причину свою и в то же время удостоверяет конкретно ее реальность.

«Пре­ходящее·», по Гёте (заключительный хор «Фауста»), становится здесь «подобием», «символом»', важно учесть: кривая вовсе не является простой служанкой бесконечности; она—ее полномочный представитель здесьитеперь, в самой гуще повседневности («Мгно­вение есть вечность», говорит Гёте), и чтобы кривая не искривилась окончательно и не сбилась с пути (дого­вор с Мефистофелем), дан третий элемент притчи— ось, или ненарушимая верность кривой своему перво­родству (симметрия^.); по существу, ось—та же бес­конечность, но уже не манящая, а благословляющая и побуждающая, хотя о благословлении том зачастую и не подозревает кривая, которой в самом факте себетождественности (повседневность) предстоит, по слову Достоевского, пройти свой «квадриллион квадриллио­нов», чтобы опознать в цели пути причину непостижи­мой своей симметричности.

Исторические эпохи—те же притчи; есть среди них поразительные, на которые взираешь как бы двумя па­рами глаз, видя одной парой всю конкретную реаль­ность отрезка, а другою—неисследимые ландшафты будущего, озаренные этим отрезком. Так, мы говорим о «веке Гёте»: выражение это давно уже стало техни ческим термином историков культуры, но что оно зна­чит? Я выскажу это мифологемой: золотой дождь. Мес­то действия—Германия. Время действия—вторая поло­вина XViIl, начало XIX вв. Действующие лица: Гердер, Гёте, Шиллер, Лафатер, Виланд, Клопшток, Кант, Лихтенберг, Якоби, Фихте, Гаманн, Шеллинг, Крейцер, Гёльдерлин. ЖанПоль, Карус, Гегель, Баадер, Новалис, Тик, Клейст, Гофман, Брентано, Моцарт, Бетхо­вен, Шуберт, и—в удвоенном качестве, братья: Шлегели, Гумбольдты, Гримм* (перечень не полный). На титульном же листе—«Век Гёте».

Но почему именно Гёте? Очевидно, не из простой условности. Некий англичанин, приехавший в Веймар специально с целью посетить Гёте, случайно увидел его на улице и... упал в обморок. Вы скажете, миф, и я отвечу, да, миф, ибо только мифологией, а не физиоло­гией объясняется этот обморок. Мифологически он— следствие неправомерного смыкания профанного с сакральным; не исключено, что, случись эта сцена де­сятки тысяч лет назад, мы имели бы вместо обморока образ англичанина, превращенного в оленя и растерзан­ного собственными псами. Непосредственное узрение божества жестоко карается законами мифомышления, но разве мы не слышали уже о Гёте из уст трезвейшего нашего современника: «Он являет нам одну из лучших наших попыток уподобиться богам»? Вы скажете, ме­тафора, и я отвечу, да, метафора, и, ответив так, по­ясню свою мысль образом самоуверенного англичанина, распростертого на одной из веймарских улочек. Падают ли от метафоры в обморок?—вот в чем вопрос, и вы должны будете признать, что это возможно в том лишь случае, если метафора предстает реально, во плоти, ес­ли она прохаживается по улице, побивая своей дейст­вительностью фантазии Гофмана и Гоголя, и зовется при этом господином Тайным Советником Гёте.

Можно было бы возразить: а не иллюзия ли все это? Не присочинен ли упомянутый Тайный Советник задним числом в подобии эдакого «идола»? Не наша ли потребность в эмблемах, обеспечивающих удобство восприятия, породила эту эмблему, облегчающую нам * Непередаваемой импрессией этого удвоенного качества я обязан Э. Р. Атаяну. подход к сложной и пестрой эпохе, представленной вышеприведенными именами? Требовался «кумир», и выбор—по ряду объективных и субъективных обстоя­тельств—пал на Гёте. Не оспаривая величия этого че­ловека, ограничим его присущим ему местом и не будем путать человека с эмблемой; роли их несоизмеримы. Что касается случая с незадачливым британцем, то од­но из двух: либо это анекдот, преувеличивающий какоето действительное событие, либо так оно и было, но виной тому не мифическая подоплека, а расстроенные нервы путешественника, которому следовало бы ехать не в Веймар, а в Карлсбад на лечение. Всякая иная интерпретация эпизода имеет источником неправомер­ное смешение Гётечеловека с Гётеэмблемой. Мифоло­гема обморока объяснима эмблемой; между тем, эмбле­ма—вымысел потомков и лишена реальной значимости.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 29 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.