WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 29 |

К. А. СВАСЬЯН

ФИЛОСОФСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ ГЁТЕ

/

Печатается по решению ученого совета Института философии и права АН Армянской ССР

Ответственный редактор доктор философских наук П. П. ГАЙДЕНКО

Книгу рекомендовали к печати рецензенты:

доктора философских наук Б. Т. ГРИГОРЬЯН, К). Н. ДАВЫДОВ Свасьян К. А.

Г440с Философское мировоззрение Гёте Отв. ред. П. П. Гайденко. Ер.: Издво АН ДрмССР, 1983—183 с.

В работе рассматривается философское и естествен­нонаучное мировоззрение Гёте, составляющее одну из наи­более уникальных страниц истории мировой мысли. Попыт­ка дать цельный образ творческого лика Гёте предваряет анализ места, занимаемого им в истории западной филосо­фии. Исследуется учение Гёте о протофеномене и прото­типе, лежащих в основании всего комплекса его научных работ, и проблема познания у Гёте, выдвигающая проект оригинальнейшей теории познания, в которой агностицизму кантовского толка противопоставлен духовнонаучный гно зис.

Книга рассчитана на читателей, интересующихся фило­софскими и научными проблемами.

0302000000 _ „ ББК 87. /^ _ 1 v——.TS'i...м СОДЕРЖАНИЕ ОТ АВТОРА...........ЛЕЙТМОТИВЫ ГЁТЕ........ МЕСТО ГЕТЕ В ИСТОРИИ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ. ГЁТЕЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЬ...... Учение о протофеномене...... Учение о прототипе........ ПРОБЛЕМА ПОЗНАНИЯ У гёте..... Чувственность, рассудок, разум в свете гётевской методологии....... Точная фантазия........ ПЕРСПЕКТИВЫ гётевской МЫСЛИ.... Там. где тысячью горбами Спины выросли под нами, К танцам воля нас вела! Мы на спинах гнутых пляшем, Вольно в нас искусство наше, И наука—весела! Из песен принца Фогельфрай ОТ АВТОРА Троякую цель преследует эта книга. Значимость Гётепоэта неоспорима; знакомство с его поэзией по праву считается измерительным лотом культурности; в культурных кругах звучало бы ди­костью признание в том, что «Фауст»—непрочитанная книга, и однако мало кто, вплоть до нынешнего време­ни, обращает внимание на то, что не одной поэзией вы­сится Гёте над миром, что «Фауст» отнюдь не исключи­тельный труд его жизни (шедевр, в буквальном смысле слова); мы настолько привыкли связывать кульминацию с чемто одним, что, вознося и превознося поэзию Гёте, упускаем из виду или, по меньшей мере, не уделяем должного внимания другим аспектам его творчества. Так, говорим мы: он—поэтестествоиспытатель, поэтфилософ; Гётепоэт мыслится нами как функция пе­ременного значения, охватывающая целый класс мно­гогранных проявлений этой личности; при этом как ес­тествоиспытатель, так и философ суть элементы клас­са, или зависимые переменные высказывательной функ­ции поэта. На обычном языке это значит: что бы он ни делал, чем бы он ни занимался, он—прежде всего и во всем поэт.

Эта точка зрения не есть приобретение нашего вре­мени; с ней довелось столкнуться самому Гёте. Я не знаю в текстах его большей горечи, большей раздра женности, большего бессилия изменить чтолибо, чем когда он касается этой болезненнейшей для него темы. Ни одного случая не упускает он, чтобы подчеркнуть несостоятельность такого отношения; иногда кажется даже, что он готов принизить, умалить поэта в себе, заслоняющего другие не менее великие, но менее за­меченные вершины, ибо феномен Гёте равноправно за­острен во многом. Творцу «Фауста» и лучшей лирики из когдалибо созданных ничуть не уступает творец ги­гантского «Учения о цвете» и создатель органологии, оригинальнейший философ, чья уникальность начина­ется уже с того, что он не говорил о философии, а делал ее; я скажу больше—мы поновому поймем «Фауста» лишь тогда, когда прочтем его глазами, вооруженными методом Гёте; имманентное прочтение «Фауста» пред­варяется вчитыванием в научные труды Гёте. В сущ­ности, говоря о многих вершинах, я не забываю о связи между ними; напротив, связь эта выглядит рельефнее и ярче именно в едином охвате разнообразия. «Фауст» и естествознание Гёте суть вариации одной первоположенной темы; он сам говорит об этом, называя искус­ство наукой, приложенной к делу; и здесь же разли­чает он их, характеризуя науку, как теорему, а искус­ство, как проблему. «Фауст», конечно же, проблема:

проблема исключительная, сроки разрешения которой Герман Гримм измерял тысячелетием. Сколько же уче­ного глубокомыслия затрачено уже на понимание' ее, какие толщи разночтения и кривотолков почти ежед­невно умножают наши и без того катастрофически на­бухающие библиотеки! Чего стоит вторая часть траге­дии или хотя бы одна Вальпургиева ночь, темнеющая неприступной крепостью перед целой армией тщетно осаждающих ее толкователей! «Фауст.»—проблема, и ключ к ней дан рядом же, самим же Гёте: в теореме его науки; он прямо говорит об этом сам, он просит нас понять, что не быть бы ему автором «Фауста», не будь он—всю жизнь!—исследователем природы. Мы же не внемлем призыву; мы попрежнему стыдимся не читать стихов и не стыдимся не читать научных трудов его. Да, Гёте был х естествоиспытатель, и философ; акценти­руя и, мы глядим мимо и естествоиспытателя, и филосо­фа. Но тот, на кого мы глядим^ уже не Гёте.



Этим положением вещей и обусловлена первая цель предлагаемой книги. В ней речь идет о философии и науке Гёте; я пытаюсь показать и сделать очевидным очевидное: роль высказывательной функции в случае· Гёте играет отнюдь не поэт Гёте, но и не Гётефилософ, Гётеестествоиспытатель и т. д. Поэт здесь такое же пе­ременное значение, как и все прочие феноменальные лики Гёте; функция же в ином, но об этом речь пойдет в самой книге.

Если, таким образом, отмеченная выше цель свя­зана с «что» моей темы, то вторая цель полностью ис­черпывается ракурсом «как». Ответ на вопрос и в этом случае нашел я у самого Гёте. В одном из последних своих писем, написанном за 7 дней до смерти, он гово­рит о высочайшей задаче, возложенной на науку буду­щего, которой должно удаться то, что стало невозмож­ным для современной науки в силу избранного ею осо­бого пути: '^сделать природу понятной всем». Я воз­держиваюсь пока от детального осмысления этих слов, полагая, что в самом тексте книги об этом будет ска­зано достаточно определенно. Здесь же замечу: именно в них нашел я импульс к решению проблемы стиля книги. Сделать книгу о Гёте понятной всем—на боль­шее я и не мог надеяться. С одной стороны, возмож­ность этой цели оправдана спецификой самого пред­мета: Гёте не был специалистом (он—для специалис­тов), и тем самым необходимость специального подхода к нему отпала сама собой. С другой стороны, устра­шающее впечатление производил сам феномен специ­альной литературы, съевший всю богатейшую гамму смыслов слова «книга» и культивирующий один лишь смысл: книга стала в руках специалистов чемто вроде шифрованной радиограммы, передаваемой через голо­вы читателей тем, кто владеет ключом к шифру. Гёте. отметил в свое время этот поразивший его факт в сло­вах: «Немцы—да и не только они—наделены даром делать науки недоступными». Я не знаю, толковать ли это положение как новый тип элитарности, где ученый самим фактом непонятности своего жаргона исключа­ет из орбиты своей деятельности всех неколлег и замы­кается в круге новой касты, которой нет дела до про­фанов, не сумевших усвоить сакральную азбуку науки. Профанам остается верить в науку так же, как верят в религию; догму откровения заменила догма опыта*, и если еще в XII в. папа Иннокентий III запретил просто­людинам читать Библию, полагая, что с них вполне достаточно веры в то, что они получают, так сказать, «из вторых рук», от своего приходского священника, то специалистам не пришлось особо оговаривать какихли­бо запретов, так как запрет вытекал сам собой, из зашифрованности их трудов: книги специалистов внешне доступны каждому, но приобретают их в основном «свои» люди. При этом малейшее отклонение от правил стиля, малейшее желание хоть на одну передышку отстранить шифр и заговорить нормальным некастовым языком встречает суровейший отпор и квалифицируется през­рительным словечком "беллетристика». Я вынужден здесь довести ситуацию до ясности. Предположим, что именно так; но чем же плохо это словечко, от которого шарахаются как от чумы? Отчего же хулить увлека­тельность саму по себе, культивируя скуку, серость и секреты? Отчего не призадуматься над тем, что при­ключенческий жанр свойственен не только обыденности, но и идеям, больше того: именно идеям? Отчего, нако­нец, сводить реальную драму идей (выражение Эйн­штейна) к анемичному изложению как ни в чем ни бы­вало, и тем самым не только искажать суть дела, но и всячески отвращать от этого дела неспециалистов, у которых все тверже складывается наряду с помраченно сознательной верой в авторитет науки чисто инстинк­тивное убеждение в ее..скучности? Скажут, быть мо­жет, что я не понимаю того, о чем говорю. Пусть так. Но не понимал ли того, о чем он говорил, и Декарт, за­ветным желанием которого было, чтобы книги его чи­тали «как роман» («ainsi qu'un roman»); Декарт, наде­явшийся изложить свою систему так, «чтобы ее могли читать в послеобеденное время» («rqu'on Ie ропгга lire en une apresdinee») ? Мне снова возразят: такие требования могут при­вести к упрощению и иного рода искажению знания. Не спорю, что могут. Это действительно чревато опас­ностью—переизлагать уже изложенное на понятном языке. Но в томто и дело, что не о переизложении должна идти речь, а о самом изложении. Популяриза­ция в истинном смысле слова не есть, как мне представ * Формулировка Рудольфа Штейнера.





ляется, перевод с одного языка на другой; в таком слу­чае ей грозили бы все казусы работы переводчика;

она должна сама быть оригиналом, исходя не из пот­ребностей расшифровки уже имеющихся текстов, а из глубинного понимания проблем и непосредственного их выражения на доступном уровне. Доступный не значит легкий; речь идет о доступности языка, и для этого вов­се не требуется жертвовать сложностью проблематики. И самое трудное можно изложить так, чтобы без ма­лейшего ущерба для существа вопроса сделать его понят­ным отнюдь не одним специалистам (мне припомина­ется в этой связи забавный контраст, испытанный мною при чтении работ по теории множеств специалистов и самого Кантора; конечно же, мне, неспециалисту, был намного понятнее Кантор, который, надо надеяться, до­бился этого не в ущерб содержанию им же созданной науки). Ибо цель науки в том, чтобы научить, а не быть родом переписки между специалистами.

При этом следует учесть: особенность гётевского мировоззрения в том, что осилить его можно не в тео­ретическом затворничестве, а только в жизненном праксисе; теория здесь воистину сера, если каждый атом ее не подтвержден личным жизненным опытом. Можно прекрасно знать все тексты Гёте и тем не менее быть исказителем духа его (из многочисленных примеров достаточно указать на книгу Эмилия Метнера «Раз­мышления о Гёте», демонстрирующую блестящие зна­ния трудов Гёте и буквальную слепоту к духу его; этот тяжелый случай был гениально разобран Андреем Бе­лым в книге «Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности»). Что касается меня, то основной моей задачей было не ограниченное следование текстам Гёте, а стремление проникнуть в живую атмосферу, ауру их;

в конечном счете, не текст является высшей инстанцией мировоззрения, а дух, и писать о Гёте значит быть в духе его, а писать о Гёте в духе Гёте значит поменять ак­центы падежей с предложного (о ком) на творительный (кем), и, стало быть, не о духе Гёте должна идти речь, а духом его. Другое дело, насколько это мне удалось. Недостатки изложения в отдельных местах бросаются в глаза, особенно там, где обещанная ясность подме­нена стилистическими тренировками. Инстинктивно хватаюсь я за единственное оправдание: ведь писал я о Гёте и, следовательно, о своего рода вселенной. Чита­тель поверит мне, какой мукой—но светлой! но неизъяс­нимо живительной!—было писать о нем, и если не всег­да удавалось выражаться на доступном уровне, это происходило оттого, что уровень доступности не был в достаточной степени осилен мною самим. Но именно к нему стремился я при написании этой книги. Поэто­му, между прочим, я и убрал с переднего плана науч­ный ее аппарат, полагая, что в данном случае аппара­ту уместнее было бы действовать изза кулис, как и подобает всякому аппарату, а не выпячивать себя во всеоружии сносок и ссылок, заглушая своим гудящим механизмом живые страсти идей, разыгрывающих дра­му «Гёте».

И здесь же прямой выход к третьей цели предла­гаемой книги, к ее «кто»· она—усилие отметить 150летнюю годовщину памяти Гёте и почтить эту живую память живыми словами о ней.

В этой же третьей цели и вижу я одновременно единство всех трех. Высшей и единой целью моей было присутствие в книге о Гёте самого Гёте, и каковы бы ни были ее недостатки, мне—смею утверждать—удалось спасти ее от участи той ярмарочной лавки (припом­ните: у Свифта), вывеска которой гласила: «Здесь по­казывают величайшего в мире слона, за исключением его самого».

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 29 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.