WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 ||

Когда Анастасия Павловна вошла в подъезд, щенок уже не смог подняться с пола и только тихонечко стонал. «Чей это щенок? Что вы с ним сделали?..» Ребята не отвечали. «Что вы тут делаете в этом подъезде? Где вы живете?..» — продолжала задавать вопросы Анастасия Павловна. Ребята врассыпную бросились наутек. Она подняла щенка. Он сильно дрожал и лишь изредка продолжал тихонько стонать, словно всхлипывать. Анастасия Павловна принесла его домой, в свою однокомнатную квартиру, где жила одна. Это было почти пятнадцать лет тому назад. С тех пор они никогда не разлучались. Тогда она с трудом выходила его, отнеся на следующее утро в ветлечебницу, где Тишке наложили шину на перебитую переднюю лапку. Кормила его насильно, вливая ему в защечинку по чайной ложке молоко с желтком и раз в день выносила его на руках погреться на теплое весеннее солнышко. Тишка выжил, окреп, подрос и, в благодарность своей спасительнице, своей маме, — а Тишка считал это именно так, потому что своей настоящей мамы он не знал и не помнил — он на все годы полюбил больше жизни эту женщину и был ей предан, как только может быть предана собака человеку.

— Может быть, стыдно и грешно говорить об этом, — поведала мне Анастасия Павловна, — но люблю я его больше своего сына. Он же все понимает, только сказать не может. У меня неприятности были одно время с сыном и с невесткой, обижали они меня сильно, и я часто плакала, так Тишка сядет рядом, в глаза мне смотрит, а у самого из глаз слезы катятся: «Не плачь, мол, а то я тоже буду с тобой плакать». А если я заболею и слягу в постель, то ляжет возле кровати, положит морду на мои тапочки и будет лежать, не двигаясь, без еды и воды, пока я не встану. А от сына родного я всю жизнь только грубость и обиду терплю. А теперь и вовсе обо мне забыл, с тех пор, как в Норильск с женой на заработки уехал. Шестой год ни одного письма… Прозвучавший в восемь утра телефонный звонок недобрым предчувствием ударил мне в сердце. «С вами говорят из двадцатой городской клинической больницы. Вас просит приехать Гуляева. Ее с инфарктом вчера привезли».

— Но вы, вероятно, ошиблись. Я не знаю никакой Гуляевой.

— Некогда мне с вами выяснять, — раздался в трубке нетерпеливый голос. — Просила больная вам позвонить. Гуляева Анастасия Павловна.

Отложила все дела и поехала в больницу. Анастасия Павловна лежала в коридоре, так как мест в палате не было. Возле ее кровати стояла капельница.

— Ничего, завтра меня обещают перевести в палату, — успокоила она меня, увидев мое растерянное лицо. — Спасибо, что пришли… Это вчера вечером случилось, когда мы с Тишкой третий раз гулять пошли… — говорила она с трудом, делая большие паузы. — У меня вдруг голова закружилась, стало трудно дышать и зажгло в груди… а больше ничего не помню… очнулась вот здесь… Не знаю, куда мой Тишка подевался… Не поправлюсь, пока не узнаю, что с ним. Все лежу и думаю, не поймала ли его «будка»… не дай бог, к ним попасть и мученическую смерть принять… они там издеваются страшно, а Тишка и так в детстве натерпелся… Хочу просить вас съездить в цех отлова. Говорят, они отдают собак за деньги… За любые деньги, сколько бы ни попросили, заберите Тишку… Не заживет мое сердце, если Тишка гдето страдает… Некого мне просить, кроме вас… Вы уж меня извините, дуру старую, за мои причуды, вам, может, и не понятно это, но мы с Тишкой большую жизнь вместе прожили. — Она отвернулась к стене и часточасто задышала.

— Анастасия Павловна, не надо волноваться, — постаралась успокоить ее я. — Для вас сейчас самое главное поправиться. А я обещаю вам, что съезжу в этот цех… непременно, завтра же, с утра.

Этот заповедник варварства и средневековья, где творятся непостижимые злодеянья, находился за городом, вблизи свалки, куда добраться можно было только на такси или на личной машине от окружной дороги. Еще далеко на подступах к этому страшному зданию были слышны душераздирающие крики животных: кошек и собак. Я с чувством ужаса перешагнула порог убогих ржавых ворот территории и остановилась в нерешительности. Откудато появившийся грязный, небритый, пьяный сторож, заискивающе улыбаясь, спросил: «За кошечкой приехали или за собачкой? А вот мы сейчас с вами поищем ваше сокровище. Идите за мной». Он повел меня мимо клеток с кошками, где находилось чрезмерное количество этих несчастных животных. В одной и той же клетке находились взрослые кошки и котята, родившиеся здесь же и устлавшие пол цветным ковром. Все были страшно худы, многие изранены, тут же валялись и трупы кошек. Я поинтересовалась, как кормят этих несчастных животных.



— А никак: питье и еда для них не предусмотрены, — ответил сторож. — Они же — мусор, утиль. Ведь цехто наш утильный.

— Так что же? — спросила я. — Вы ждете, пока они умрут в страшных муках, прежде чем в дело их пустить? — Ну нет, что вы, — обиделся сторож. — Что мы, изверги, что ли какие? Мы их гуманно умертвляем. Собак — током осветительной сети на 220 Вт, а кошек — в газокамерах. Правда, кошки живучие, гады. По нескольку часов не хотят задыхаться. Визжат, друг на друга набрасываются, разрывают друг друга и шкуры друг с друга сдирают. Цирк! Да и собаки тоже визжат от тока как резаные и корчатся в судорогах… Ну а что сделаешь, как их иначе, ведь не будешь всех вручную… Хотя иногда приходится помочь комунибудь, если слишком долго мучается… — Не продолжайте, умоляю вас, — остановила я сторожа, чувствуя, что больше не в силах выдержать ни его рассказа, ни этой жуткой картины. — Покажите мне собак, отловленных вчера, и я уеду.

— А откуда я знаю, каких отловили вчера. Они у нас тут все вместе находятся. Ищите.

Я подошла к клетке, в которой находились собаки разных пород, большие и маленькие. Несчастные животные, увидев нового человека, с надеждой и мольбой в глазах выглядывали изза спин друг друга: «Не их ли хозяйка объявилась, не вызволят ли их отсюда?» — Тишка, Тишка, — позвала я слабым голосом, с трудом проглотив тугой, соленый комок в горле. Сквозь слезы я как сквозь пелену плохо различала собак.

— А может, ваш Тишка в машине, — вспомнил вдруг сторож. — Ее еще после вчерашнего не разгружали. Постойте тут, я сейчас профессора, ловца нашего приведу. — Он явно старался, надеясь на вознаграждение.

— А почему «профессора»? — А он у нас с высшим образованием. Институт железнодорожного транспорта закончил. Ловкий, зараза! Он и изпод носа у хозяйки породистую собаку уведет, и у старого или у малого с поводком из рук вырвет, и у магазина отвяжет… Из породистых шапки фирменные получаются. Так он их на Рижском рынке по триста рублей после толкает: пуделей взаместо каракуля, а колли как опоссум проходит.

«Профессор» показался довольно быстро. Это был молодой, спортивного типа интересный мужчина, очень подвижный. И, как ни странно, с умным, интеллигентным лицом.

— Это правда, что вы из породистых собак шапки шьете? — спросила я его напрямик.

— И воротники тоже, — ответил он. — Не трудитесь. Не вздумайте мне читать мораль. Ненавижу морали! Хочу так же, как и ОНИ, есть черную и красную икру, мой сын любит электронные игрушки и американскую жвачку, а моя жена любит заграничные тряпки и французские духи.

— Так, если вам завтра предложат приличную сумму, вы и с человека кожу снимите? — В какомто диком отчаянии от всего происходящего спросила я и пожалела.

В глазах «профессора» блеснул недобрый огонек.

— Ну почему же, — парировал он мне, наклонив голову, словно в реверансе. — С вас я бесплатно сниму.

Он открыл машину. Из будки потянуло запахом крови и смрада. От этих умоляющих собачьих глаз, от вида раненых и трупов, находящихся там же, — мне стало совсем нехорошо. Тишка лежал на боку. Я узнала его по серой шали. Я его погладила, но он уже не дышал.





— Ну, что же вы, берите… хоть когонибудь. Вы же очень сердобольная дама. Ведь не напрасно вы в такую даль на такси перлись… Чокнутые вы все с вашими собаками и кошками. И вы, и та, что полураздетая выскочила из дома и под колеса моей машины бросилась за своим облезлым котом. У нее ребенок в ванной остался, а она за котом бежит. Сдирал я шкуры с ваших собак и буду сдирать! …Я попросила у таксиста сигарету, хотя сроду не курила. Затянувшись два раза подряд, я ощутила тошнотворное головокружение. «Что с нами происходит, — бормотала я всю дорогу. — Что происходит?» — Да успокойтесь вы, — посоветовал таксист. — Жизнь наша, а особенно сейчас, ох какая суровая. Я вам вот что посоветую. Водка у вас дома есть? Ну и хорошо! Трахните дома с мужем по сто грамм! Здорово стресс снимает! На себе испытал. Я и то сегодня выпью. И черт меня дернул с вами сюда ехать. Теперь всю ночь не заснешь от их стона. Прямо «Освенцим» какойто! Жалко, живые всетаки души… Так, куда вас? — В двадцатую больницу.

По выражению моего дурацкого лица, которое всю жизнь подводило меня, Анастасия Павловна все поняла и тихо и, как показалось мне, даже спокойно проговорила:

— А я уже все знаю. Я сегодня сон видела. А с четверга на пятницу сны сбываются. Мне приснилось, что мой Тишка плывет один по реке на маленьком плоту и кричит как ребенок: «Мама! Мама!» А я стою на берегу и ничем не могу ему помочь. А его относит течением все дальше и дальше от меня… Это — конец нашей жизни… — Ну что вы, Анастасия Павловна! Я приехала вам сказать, что сегодня я не успела съездить туда, а завтра… — Не надо, милая и добрая, не старайтесь… Я все знала до вашего приезда… Вот это письмо моему сыну, не сочтите за труд, отправьте, чтоб приехал, непутевый, похоронить свою мать… Можете считать меня сумасшедшей, но без Тишки я не смогу больше жить… как бы вам это объяснить… не о ком мне больше заботиться, потерян смысл в жизни… а без смысла… какая жизнь… она и без того у нас бессмысленная… Спасибо вам… утрудила я вас и не знаю, чем отблагодарить… Анастасия Павловна умерла через два дня, хотя врачи и не предсказывали такого быстрого конца. Ее сыну я дала телеграмму. Хоронили мы ее на далеком кладбище, за окружной дорогой, вчетвером: ее пятидесятилетний сын, мой муж, я и наш девятилетний Сашка.

Мы стали прощаться с Анастасией Павловной. Саша вытащил из кармана курточки сложенный вчетверо бумажный листок и положил его в гроб. Он потянул меня за рукав и прошептал: «Я там Тишку нарисовал. Пусть они теперь будут вместе».

1989 г.

Приложение Мои родители С детства я была очень серьезной. Мне 3 года Хореографическое училище. Москва, 1953 год «Старые бабки» Бывал у нас на даче и Вадим Тонков с женой Марой (в центре) ГИТИС, 3 курс. 1958 год Борис Владимиров — сталинский стипендиат. 1955 год. Вот таким я увидела Бориса во дворе ГИТИСа Автограф Карела Готта: «Дорогая Эллочка! До скорой встречи!» Перед нашим отъездом в Париж «Пари Матч» сделал мое фото в домашней обстановке с мужем«инженером» Эмилем Кио Я в окружении девушек из ансамбля «Радуга». Париж, 1964 год «Пари Матч»: «Э. Прохницкая — Натали в „Лидо“» 1966 год Премьера аттракциона Эмиля Кио. Я — слева. 1966 год Эмиль Кио и я Я — ассистентка Кио. Ленинград, 1966 год Цирк. 1966 год Я с Нани Брегвадзе. Франция, 1964 год Наша встреча с Нани 30 лет спустя. Москва, передача «Старая квартира», 1994 год 15 июля 1978 года мы с Людвигом вступили в законный брак. Мне — 39, ему — 20летие свадьбы с Людвигом. 1998 год Новый 1987 год Мамин 81й день рождения. Москва, 19 января 1998 года А. Инин, я, Б. Грачевский, С. Безруков на записи кинокапустника Я с В. Абдуловым и В. Смирнитским На нашей даче гостил Борис Грачевский Звукорежиссер И. Моисеева, я, А. Белявский и Людвиг Мы с мамой, Эмильчиком и Марусей. Нам всегда было очень хорошо вместе! Людвиг стрижет пуделя Гошу, а Кеша сидит у него на голове С любимчиком Сеней. 2003 год © Прохницкая Э.

Pages:     | 1 |   ...   | 27 | 28 ||










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.