WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 75 |

Столь же интересна следующая часть “Слова...”, включающая “панегирик” Святославу, его “вещий сон” и его “плач”. В первом из них мы обнаруживаем четко проступающую, хотя и разрушенную, структуру стиха с условными терцетами, сменяющуюся схожей ритмической организацией в “вещем сне” и вновь появляющуюся перед “плачем” (который я выделяю из “золотого слова”). Он завершается словами “...туга и тоска сыну Глебову”, в то время как обращение к Ярославу (от “а уже не вижду...” до “...в прадеднюю славу”), разрывающее “плач”, находит свое логическое место непосредственно перед обращением к Всеволоду.26 “Панегирик” и “сон” с “плачем” являют собой тоже как бы самостоятельное произведение, соединяющее две основных, но отличных друг от друга части “Слова...” — рассказ о походе и обращение к князьям.

По сравнению со всем остальным, обращение к князьям в жанровом отношении гораздо более определенно. Это блестящий образец, так сказать, “письменной ораторики”, несмотря на включение в свою ткань стиховых отрывков, сходных по метрике с такими же отрывками в первой части, но гораздо более редких, играющих здесь подчиненную роль, выдерживает сравнение с самыми высокими образцами церковной гомилетики того времени, отмеченными именами Илариона и Кирилла Туровского. Столь же отчетливый образец определенного жанра (и формы) дает плачзаклинание Ярославны, тогда как последующее описание бегства и возвращения Игоря из плена представляются сокращенным диалогическим повествованием, заставляющим вспомнить жанр “прений” или театральных мистерий средневековья.

Таков, в общих чертах, жанровый конгломерат “Слова о полку Игореве”, как он представляется на слух.

Самое замечательное, что даже столь грубое членение текста “Слова...” показывает, что практически ни один из намеченных жанров (chanson de geste, “вещий сон”, ораторика, плачзаклинание, диалог), использованных его автором, не оставил зримых следов в последующем развитии светской литературной традиции. Другими словами, все они принадлежат предшествующему периоду, и их истоки следует искать в соответствующих литературах, оказавших влияние на формирование литературы древнерусской. В этом смысле особенный интерес представляет знаменитый “вещий сон” Святослава, занимающий среди сюжетов древнерусской литературы столь же исключительное место, как само “Слово...” среди ее произведений.

Действительно, единственную параллель “сну Святослава” мы находим в вещем сне древлянского князя Мала (летописный рассказ о мести Ольги), сохранившемся лишь в одном списке “Повести временных лет” — Летописце Переяславля Суздальского27. Стереотипность содержания и символики, на что обращали внимание А.И.Кирпичников, В.Н.Перетц и Д.С.Лихачев, аналогичное — постпозиторное — место в композиции по отношению к возвещанным событиям позволяют признать оба сюжета тождественными системами, предполагающими если не общее происхождение28, то, безусловно, общие истоки, берущие начало в одной литературной традиции. Отсутствие подобного сюжета в сохранившихся памятниках византийской, болгарской и древнерусской литературах приводит к заключению о заимствовании его из скандинавской литературы, в которой “вещий сон” является одним из центральных сюжетов саги, в особенности, “королевской саги”.

К сожалению, попытки проследить взаимосвязь и взаимовлияние северной (скандинавской) литературы и древнерусской ограничивались, как правило, отдельными указаниями на совпадения, возможность или вероятность контактов, вполне естественных при наличии “варяжской дружины” при дворах русских князей, обилии родственных связей в слоях княжеской и боярской аристократии, постоянстве военных, торговых и культурных диффузий на протяжении IXXI вв.29 Так некоторые образы “Слова...” ставили в связь с символикой “Старшей Эдды”30, в “Повести временных лет” отмечали следы поздней саги (“родовая сага” Яна Вышатича)31, но единственно бесспорным свидетельством, отразившем в различных вариантах “Повести временных лет” не только действительные события, но и их легендарное объяснение, остается до сих пор история о “вещем Олеге”, в которой сплавились воедино собственно русские известия с известиями “Орвароддсаги”. Теперь к этому перечню мы с полным основанием можем присоединить “вещие сны” Святослава и князя Мала. Установление факта зависимости этих двух тождественных сюжетов от североевропейской литературной традиции позволяет нам определить и время наиболее вероятного такого влияния — с середины X века (датирующие события летописного рассказа о мести Ольги) и кончая второй половиной XI века, когда прерываются оживленные в прошлом связи между приднепровской Русью и прибалтийскими странами34, а североевропейской элемент в культурной, политической жизни и в быту здесь начинает замещаться элементами югославянскими и византийскими. Столь бесспорная зависимость “вещего сна” от северной литературной традиции позволяет нам использовать его типологическую структуру для расшифровки тех приемов, которыми в литературном произведении раскрывается будущее семьи, рода, правящей династии и государства.36 Наиболее яркими примерами таких “вещих снов” можно назвать сон Торстейна в саге о Гуннлауге37, сон Гудрун в саге о людях из Лаксдаля38, сон Гуннара в саге о Ньяле39, сон Рагнхильды в саге о Хальфдане Черном40 и др. При этом важно подчеркнуть ту обязательную служебную функцию, которую “вещий сон” исполняет в системе северной средневековой литературы: утверждение неизбежности возвещанных событий, как неизбежность Судьбы, от которой не может ускользнуть человек.

Такому требованию полностью отвечает сон князя Мала, показывая свою аутентичность сюжету в целом. Иная ситуация в “Слове о полку Игореве”. В лучшем случае можно сказать, что здесь реализуется только вторая часть сна — поражение Игоря, если под “слетевшими соколами” подразумевать поход северских князей. Что же касается главной, предрекающей смерть самого князя, то ее существование ничем не мотивировано, и о причине этого я скажу ниже.

Второе направление исследований — выяснение творческого наследия предшественников автора “Слова...”, в первую очередь Бояна, — особенно важно для понимания творческого метода автора, композиции и прояснения “темных мест” самого памятника.

Имя Бояна возникает в первых же строках “Слова о полку Игореве” и сопровождает читателя на протяжении всего текста. Подобное внимание автора к своему предшественникусобрату, жившему за сто лет до него, — явление беспрецедентное в истории средневековой литературы. Уже одно это должно было привлечь внимание исследователей к фигуре Бояна. Между тем, этого не произошло.

По отношению к Бояну в разные периоды изучения “Слова...” можно видеть, как менялись вкусы и запросы времени. Если первая четверть XIX века в России прошла под знаком увлечения Бояном, как певцом славного прошлого и воинской русской славы (“русским Бояном” современники называли А.С.Пушкина41), то трагические события середины XX века, породившие небывалый рост всеобщего патриотизма, обратили исключительное внимание всех на личность безымянного автора “Слова...”, выступавшего некогда в призывом объединиться “за землю Русскую”, в то время как его предшественник оказался в полном пренебрежении. Отчасти это объясняет, почему до сих пор так и осталась невыясненной роль, которую сыграл Боян для автора “Слова...”, его творческая манера и судьба его литературного наследия.

Между тем перечисленные вопросы имеют исключительно важное значение как для изучения древнерусской литературной традиции и системы жанров XXI вв., так и для собственно истории Руси этого периода, поскольку Боян — единственный известный нам по имени поэт XI века, что сразу же увеличивает историю российской литературы более чем на сто лет, открывая новые горизонты для исследователя.

О самом Бояне нам известно достаточно много из того же “Слова...”: он поэт, “песньтворец” Святослава II Ярославича, автор “песен” (т.е. поэтических произведений, поэм) о Ярославе и Мстиславе, современник распрей между Ярославичами и полоцкими князьями, “певец” Олега Святославича и его брата “красного” Романа. Если раньше поиски Бояна уводили в Болгарию и Византию42, то теперь, после открытия С.А.Высоцким известной надписи в Софии Киевской о “земле Бояней”43, можно думать, что мы начинаем нащупывать реальные следы “вещего певца”, славу которого донес до наших дней автор “Слова...” и подхватил автор “Задонщины”. Однако можем ли мы при всем этом рассчитывать на скольконибудь серьезный успех в опознании, выделении и реконструкции литературного наследия Бояна, используя текст “Слова о полку Игореве”? Полагаю, что можем. Не углубляясь сейчас в анализ текста, требующий значительно большего места, чем настоящее сообщение, которое выносит на обсуждение вопросы теоретического и методического характера, я лишь укажу основные предпосылки и краткие выводы той работы, которая уже проделана и готовится к печати.

В тексте “Слова о полку Игореве” прослеживается несколько закономерностей, которые в своей совокупности не могут не заинтересовать исследователя. Вопервых, это пристальное внимание автора к Бояну, на что я указал выше; вовторых, неорганическое сочетание стихов и прозы, открывающее намеренность перевода стиха в прозу с разрушением строфики, а не обратный процесс; в третьих, появление архаических реалий и таких же форм языка преимущественно в поэтических отрывках со следами строфики; в четвертых, то удивительное обстоятельство, что автор “Слова...” упоминает только два круга событий, помимо которых для него ничего не существует: события 1185 г. и события второй половины XI века. Между ними — абсолютный разрыв, провал, зияющая бездна, через которую не переброшено даже условного “мостика” какоголибо факта.

Для поэта, специально прокламирующего свое намерение петь “по былинам сего времени”, такое положение, по меньшей мере, необъяснимо. Более того. Заявив об отказе петь “по замышлению Бояню”, автор тут же приводит два бояновых “начала” и далее уже с манерой и творчеством Бояна не расстается. Вопиющее противоречие снимается полностью, если принять, что пресловутый отказ от использования бояновой манеры (“а не по замышлению Бояню”) возник под пером одного из переписчиков, не понявшего соединительный характер предлога “а” (т.е. “и”), усилив его частицей “не”, полностью исказившей первоначальный смысл фразу (“повествовать о современных событиях, пользуясь композицией и слогом Бояновых песен”).

Подобная конъектура снимает не только противоречие “вступления”, но и хорошо объясняет перечисленные выше загадочные факты. Это прекрасно чувствовал еще Е.В.Барсов45, полагавший, что автор “Слова...” не только широко использовал литературное наследие Бояна, включив в свой текст отсылки и цитаты, но, до известной степени, и сам текст “Слова...” составил из бояновых “песен”. В таком случае становятся понятны и архаизмы, и стиховая структура инкорпорированных фрагментов, и появление в тексте “Слова...” “вещего сна” — сюжета, естественного для литературы XI в., но уже маловероятного в литературе XIIXIII веков, — и все остальное.

Мысль о прямой зависимости автора “Слова...” от своих предшественников, в том числе и от Бояна, достаточно определенно в наше время повторил А.Н.Робинсон46. Такое заимствование — идей, образов, самого текста, переписываемого без изменения или с заменой имен и топонимов, — в средневековых литературах считалось не плагиатом, а, скорее, достоинством автора, свидетельством его эрудиции, уважения к предшественникам и литературной традиции. “В средневековом произведении кроме авторского текста, как правило, находится текст его предшественников, инкорпорированный автором в состав “своего” произведения”, — писал Д.С.Лихачев, а В.М.Истрин по этому поводу замечал: “Когда те или другие, политические или общественные события настраивали древнерусского человека определенным образом и он чувствовал потребность выразить это настроение на бумаге, то далеко не всегда приступал он с составлению совершенно нового произведения, но очень часто брал соответствующее произведение старое — русское оригинальное или переводное, безразлично, — и обрабатывал его, прибавляя в него новое содержание и придавая ему новую форму.” Стоит напомнить, что именно так, заимствуя и видоизменяя текст первоисточника, были созданы две книги, определившие идеи, культуру, быт, науку и искусство Средневековья, — Евангелие и Коран, — хотя связь той и другой с первоисточником (Библия) ни для кого не была секретом...

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 75 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.