WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 75 |

Вот почему я бы хотел, чтобы читатели этой книги восприняли ее положения и выводы не в качестве итога, завершающего исследования, а как приглашение к дальнейшему изучению одного из самых замечательных феноменов мировой культуры, каким, вне всякого сомнения, является “Слово о полку Игореве”.

11.10.1997 г. Андрей Никитин ЛИТЕРАТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ XXI вв.

И “СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ” В изучении “Слова о полку Игореве”, которое сделалось чуть ли не особой отраслью науки, последняя четверть века занимает особое место. Изучение лексики1, поэтики2, фразеологии3 “Слова...” показало, что оно не является чемто исключительным и находит многочисленные и устойчивые параллели в современных ему памятниках письменности, как переводных, так и оригинальных. Окончательно была подтверждена литературная (т.е. письменная) природа “Слова...”4, доказано присутствие в его тексте явлений русского языка “старшего периода”5, не затронутого вторым югославянским влиянием, установлена большая, чем предполагалась, древность тюркизмов6.

Однако основное внимание было уделено судьбе “Слова...” в литературной жизни московского периода русской истории. Так изучение текстов “Задонщины” показало существование в XV веке иной, чем известная нам по изданию 1800 года, редакции этого памятника, использованного при создании “Задонщины”7, а знакомство со “Словом...” в XVI в. было продемонстрировано анализом известного места “Степенной книги”8.

Такое направление работ диктовалось, в первую очередь, полемикой с работами “скептической школы” в “слововедении” — А.Мазона и А.А.Зимина9. И хотя их несостоятельность была продемонстрирована достаточно убедительно, часть недоуменных вопросов, встававших при изучении “Слова...”, так и осталась неразрешенной. Вместе с тем, в забвении осталась другая, на современном этапе развития науки гораздо более важная проблема, чем споры об аутентичности “Слова о полку Игореве”: вопрос о предшествующей “Слову...” светской литературной традиции XXI вв., без чего нельзя представить не только появление этого произведения, но и всю древнерусскую литературу. Проблема эта становится тем более острой, если вспомнить, что, кроме “Слова...”, мы не знаем ни одного произведения светской литературы XIXII вв., дошедшего до нас в своем первоначальном виде, а не в извлечениях или пересказах летописей10, древнейшие известные нам списки которых (своды) датируются лишь началом или даже концом XIV века. Следует ли из этого факта заключить, что в древней Руси собственно русской, светской литературы не существовало? Что вся литература киевского периода была клерикальной, исходившей из церковных и монастырских кругов, где, якобы, только и жила образованность и словесность? Что вся литература на первых порах была заимствована и “трансплантирована”, по утверждению Д.С.Лихачева, из Византии через Болгарию на Русь? Не думаю. Источником такого, на мой взгляд, глубоко ошибочного заключения, ведущего к молчаливому признанию полного отсутствия культуры и образованности в Киевской Руси за пределами церковной жизни, как и мнения В.М.Истрина, что литература этого периода была “безидейной”12, является всего только малая изученность этого вопроса. Против таких утверждений свидетельствует само “Слово о полку Игореве” — памятник именно литературный, как подчеркивает В.П.АдриановаПеретц13, памятник достаточно архаической светской традиции, как указывает А.Н.Робинсон14, наконец, памятник высоко идейный, возникший не на пустом месте, не по одному лишь озарению его автора, а явившийся своего рода итогом длительного литературного развития в недрах русской культуры.

Таким образом, выяснение предшествовавшей “Слову о полку Игореве” литературной традиции является проблемой огромной важности для решения вопроса о характере и самом существовании самобытной древнерусской литературы, ее истоков, генезиса, форм и направлений. Последнее, в свою очередь, является частью столь же важного вопроса о роли и месте этой литературы в системе средневековых литератур Запада и Востока, привлекающего внимание исследователей.15 Выяснение светской литературной традиции древней Руси позволит пролить свет на характер культурных контактов и диффузий в период сложения древнерусского государства, поможет проверить ряд исторических концепций его сложения и развития, а главное — прояснит вопрос о формировании собственно русского языка “старшего периода”, проявляющего свою целостность и самобытность задолго до периода первого югославянского влияния.

Речь идет о традициях именно литературных, письменных, отнюдь не восходящих к фольклору, как до сих пор представляет себе становление литературного процесса часть исследователей. Изучение закономерностей возникновения и развития литератур у народов, ранее письменности не имевших или надолго приостановленных в своем развитии (регрессивные культуры), как то можно наблюдать на примере балканских народов в XIX веке, малых народов Советского Севера, народов Африки и ЮгоВосточной Азии в XX веке, показывает, что собственно литература, как специфическая форма культуры, возникает независимо от фольклора одновременно с получением и освоением письменности.

Более того, даже при наличии широко развитой устной художественной традиции, возникающая литература с самого начала использует не фольклорные, а специфически литературные жанры и изобразительные системы, которые она заимствует вместе с письменностью от “культурыпосредницы”16, а в дальнейшем — и от других иноязычных культур, с которыми данная литература (культура) вступает в контакт. Только позднее, создав свой собственный “классический фонд”, литература начинает интересоваться так сказать “аристократическим фольклором”, несущим на себе отпечаток известной литературности (легенды, фаблио, шванки, сказки), обращаясь к живому разговорному языку, разрушающему “высокий штиль” предшествующей эпохи. Другими словами, как замечал еще В.Н.Перетц17, не фольклор питает и формирует возникающую литературу, а наоборот, молодая литература на ранних этапах активно воздействует на вытесняемый ею из сферы обращения фольклор, наполняя традиционные фольклорные формы переработанными литературными сюжетами.

К подобным выводам приводит изучение и русского героического эпоса, например, у Б.А.Рыбакова, который в одной из своих работ находит истоки сюжетов большинства героических былин в событиях IXXII вв.18 Однако именно такое отождествление былинных героев с историческими прототипами довольно узкого временного интервала приводит к мысли не о разновременном (следом за событиями) возникновении каждой былины, а об одновременном их появлении в силу одной и той же причины, что подтверждается наличием множества “общих мест” и общей конструкции былины, как таковой. Вот почему, соглашаясь в ряде случаев с Б.А.Рыбаковым о возможности той или иной идентификации, я вижу переживание древнерусского героического эпоса только в самой былинной форме, наполненной новым содержанием, которое было заимствовано былиной из собственно древнерусской литературы.

Стоит вспомнить, что, в отличие от других фольклорных жанров (песни обрядовые, хороводные, сказки), продолжавших без ущерба существовать и пополняться рядом с появившейся книгой, былина умирает сразу же, как только в сфере ее бытования появляется письменная литература, поскольку функции той и другой в обществе оказываются одинаковыми. Факт этот, хорошо известный этнографамфольклористам, позволяет предположительно решить вопрос о времени и причинах возникновения дошедших до нас былинных циклов, отнеся этот процесс к середине XIII века — времени татаромонгольского разорения Руси, на которое приходится гибель почти всей светской литературы, что вызвало острую необходимость в ее припоминании и пересказах в устойчивой фольклорной форме. Это объясняет и место бытования былинных циклов (северовосточная Русь, заселявшаяся южнорусскими беженцами), причины сходства и внутренние связи сюжетов (одновременность возникновения при ограниченности источников).

У нас нет никаких оснований полагать, что развитие древнерусской светской литературы (а светская литература не может быть “трансплантирована” хотя бы потому, что обслуживает определенный этнический социум с его спецификой культуры и быта) проходило по какомуто иному пути. Древность государственных институтов приднепровской и приильменской Руси, их городских (и протогородских) образований надежно фиксируемых уже в IX в., позволяют утверждать, что светская ветвь древнерусской литературы должна восходить к этому же времени, во всяком случае, начинать свою историю много раньше, чем мы привыкли считать. Все сказанное позволяет отказаться, наконец, от традиционных и ничем не подкрепляемых заявлений о “фольклорном” или “устном” происхождении “Слова о полку Игореве”, рассматривая его как произведение письменное и авторское, долженствующее с неизбежностью хранить в себе — как оттиск хранит отпечаток породившей его матрицы, — формы, размеры, следы современных ему жанров, систему поэтического языка, обращенного к воспеванию не духовных, а мирских подвигов и ситуаций. В этом плане роль “Слова...” совершенно исключительна, поскольку оно является наиболее ранним (и крупным) из произведений такого рода литературы.

Таким образом, центр тяжести проблемы лежит за пределами самого “Слова...” во времени, ему предшествующем.

Вопрос — что было до “Слова...”? — далеко не бесцелен и для понимания самого древнерусского произведения. На протяжении всего изучения этого замечательного памятника литературы удивление исследователей вызывали глубоко архаичные пласты, как будто бы встающие в противоречие со всем, что известно о культуре, быте и духовной жизни второй половины XII в. Это — обращения к Траяну, упоминания “хинови” (гуннов?), аваров, система не совсем понятных нам языческих божеств, по отсутствию среди них Перуна датируемая первой половиной X в.19, архаические формы русского языка, вышедшие из употребления к середине XII в., наконец, тюркизмы, восходящие, по мнению Н.А.Баскакова, ко времени XXI вв. Перечисленные факты, в особенности языческие реалии, не находящие себе места на Руси во второй половине XII — первой четверти XIII вв.21, как, следом за К.Марксом22, датирует появление “Слова...” ряд исследователей23, заставляли некоторых из них признать более широкое использование его автором поэтического наследия предшественников, чем только “подражание” Бояну24. Признание подобного использования тем более неизбежно, что, согласно расхожему мнению, “Слово о полку Игореве” является “высшим достижением жанра “воинской славы”, следовательно, продуктом долгой предшествующей традиции, не оставляющей никакого следа в последующем времени.

Исходя из этого, можно наметить два направления исследования применительно к тексту “Слова...”: 1) выявление сюжетов и жанровых матриц, бытовавших лишь в домонгольский период развития русской литературы и не оставивших следа в литературе московского периода; 2) исследование сохранившегося (или отраженного) в тексте литературного наследия предшественников автора “Слова...”, в первую очередь — Бояна, а вместе с тем попытка реконструкции таких фрагментов. Вместе с тем, подобный формальный анализ текста “Слова...” позволяет поновому рассмотреть вопрос о его жанровой природе, все еще вызывающий недоумения и споры.

Как указывали многие, в жанровом отношении “Слово...” весьма неоднородно25, причем его автор с первых же строк повергает исследователя в недоумение, трактуя свое произведение то как “повесть”, то как “песнь”. Следует отметить, что оба эти жанра (впрочем, как и третий — “слово”) представлены в тексте достаточно широко, хотя наряду с ними можно заметить и другие. Так, если собственно начало “Слова...” соответствует жанру “повести”, то повествование о выступлении Игоря, самом походе, перипетиях битвы и поражении равным образом можно именовать и “повестью”, и “песней”, ибо прозаические части текста спорят по объему с перебивающими их строфически организованными периодами с определенным размером и разработанной аллитерацией.

Несмотря на такой перебой, именно эта часть “Слова...” может быть выделена из произведения как законченное целое, более всего подходящее под определение “повести”, как жанра, а по своему содержанию соответствуя chanson de geste. Труднее определить жанровую природу отрывка, содержащего реминисценции битвы на Нежатиной Ниве, и заключительной части, излагающей обобщенные последствия поражения, в большей степени отвечающие исходу злополучной битвы 1078 г., а не 1185 г. Здесь прозаическое повествование, звучащее как пересказ “бояновых словес”, опять сменяется текстом с ритмизованной структурой и этим как бы дополняет общее повествование о походе.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 75 |




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.