WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |

Жукоцкий В.Д.

Ницшеанство и марксизм: русский синтез Отношение к Ницше в России, при всей его популярности, было сложным. Он искрой пробегал по многочисленным философским и литературным течениям, порождая броуновское движение “брожения мысли”, искрился и гас, поглощаемый водами морализирующего традиционализма. Он прочно осел лишь в энергиях русского символизма и “нового религиозного сознания”. Впрочем, и этого было достаточно, чтобы засветиться в порах русской культуры внутренним светом, аккумулируя и направляя ренессанские мотивы Серебряного века. Но было еще одно нерядовое течение мысли, в котором ницшеанский дискурс проявил себя со всей определенностью. Это течение – русский марксизм. Во многом остается загадкой: как возможен факт призвания Ницше на марксистское поприще, призвания частью осознанного, а частью и вовсе бессознательного? Что именно в ницшеанстве способно работать на социальное движение марксистской ориентации? Каков вообще социокультурный механизм соединения идейных противоположностей или просто идейных различий в нечто целое, находящееся в непрерывном внутреннем диалоге? Все это требует детального историкофилософского и культурологического исследования. Данная статья претендует на то, чтобы обозначить лишь тезисы к такому исследованию. И начать следует с основоположников.

I. Ницше и Маркс Тема сравнительного анализа учений Ницше и Маркса не нова. С определенной периодичностью она вспыхивала вновь и вновь на протяжении всего XX века. И с какойто особой интенсивностью в послевоенный период, когда англоязычные страны узнали “молодого Маркса” и по сути заново открыли для себя философский марксизм. Об этом в начале 60х годов писал Эрих Фромм в своих знаменитых работах “Из плена иллюзий” и “Концепция человека у К. Маркса” [25, с. 299415]. “Конгениальность” двух немецкий мыслителей отмечали П. Геллер и Г. Клин [см. 26, 27]. Характерно, что одни выдвигали на первый план их принципиальное соперничество, а по версии Гюнтера Рормозера (1971) “в действительности коммунистических государств Ницше триумфирует над своим антиподом и единственно действенным современником Карлом Марксом” [28, с. 7]. По версии других (И.Г. Петрович, Данко Грлич и др.), напротив, гуманизм Ницше сопоставим с гуманизмом Маркса и решает общие с ним задачи эмансипации человека [см. 29, с. 194195; 30, с. 27].

Очень важные наблюдения содержаться в предисловии к 4х томному изданию произведений Ницше (ФранкфуртнаМайне, 1968), написанном западногерманским марксистом Г. Хольцем. В нем автор, в частности, отмечает моменты общности в мировоззрении Ницше и Маркса. Это – радикальность критики “буржуазного строя”, установка на его уничтожение и создание нового, свободного от либеральносентиментального и, одновременно, лицемерного “человеколюбия”; оба выступали против постепенности, за взрывной характер общественного процесса, “антиреформизм”. Есть безусловное сходство между критикой идеологии у Маркса и критикой ценностей у Ницше. Хольц с особой силой подчеркивает антропологические установки в философии двух мыслителей, – скованность, отчужденность естественной природы человека современным социумом и культурой, необходимость эмансипации человека на всех направлениях современной социокультурной динамики. “И Ницше и Маркс находят один и тот же выход – критика отчуждения человека. Отчуждение означает, что человек лишен своей тождественности с природой, с естественностью своего бытия, составляющей несоциализированный биологический фундамент его жизни: поскольку во всех своих проявлениях он подминает под структуру своего социокультурного существования это биологическое основание, в то же время развиваясь как человек в некое “высшее существо” – он теряет самого себя” [31, с. 2327].

И хоть все это требует уточнений и дополнительных замечаний, ясно одно – перед нами достойный предмет для сравнительного анализа, из которого с неизбежностью возникает предмет для сравнительного анализа и его производных – русского ницшеанства и русского марксизма. На эту параллель неоднократно указывали и отечественные исследователи русской ницшенианы – Ю. Давыдов, А. Михайлов, М. Коренева, А. Мочкин, Б. Емельянов, И. Кондаков. Однако как в прошлом, так и теперь, главенствующей остается проблема выбора приоритета – либо ницшеанства, либо марксизма. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы уравнять весы сравнительного анализа, обнаружить новые источники и ракурсы для его проведения.



Установившийся стандарт восприятия особенностей философских систем Маркса и Ницше разводит их по разным углам ценностных, социальных и политических ориентаций [см. 4, с. 2935]. А между тем, за внешним различием и даже устойчивым антагонизмом проступают моменты принципиального сходства и даже тождества. То, что мы способны открыть в идеальном пространстве теоретического анализа, имеет и вполне реальные историкофилософские воплощения: ницшеанствующего марксизма или околомарксистского ницшеанства. Причем, как культурное явление, мы находим их именно на русской почве, в период ее особого плодоношения, в эпоху Серебряного века. Именно она явила миру нетривиальный синтез двух радикальных мировоззрений, их “гремучую смесь”, за которой последовал “потрясший мир” социальнополитический взрыв. Каждый из “основоположников” рассчитывал на него, но не знал, каким он будет.

Два великих гуманиста XIX века – Маркс и Ницше – выстраивали свое философское кредо на парадоксальной основе: на отрицании морали как самоценности, обособленной от реальной человеческой жизнедеятельности и диктующей ей сверху – какой быть. Религиознофилософской традиции, провозглашавшей, что мораль (данная в Откровении) – это человеческое все, они противопоставили радикальную новацию: человек (данный в бытии) – это моральное все, и в этом смысле мораль, а равно религия и философия, как обособленные от действительной человеческой жизнедеятельности формы, исчезают или предстают оплотом идеологического лицемерия, впрочем, посвоему неизбежного. Действительную свободу человек достигает лишь в ситуации, когда его религия, философия и мораль не поучают жизнь, посматривая на нее свысока, а сливаются с нею в едином порыве, опережая ее в момент откровений лишь по импульсу. Правда, для этого и сама жизнь должна дорасти, и сами эти духовные формы должны снизойти до жизни. Таким образом, Маркс и Ницше решали одну задачу, выделяя лишь разные аспекты самой жизни человека. Именно они развернули корабль классического философствования от трансцендентальной всеобщности человека к его имманентной всеобщности, раскрываемой в специализированных аспектах философской антропологии: от политикоэкономического и социального до аксиологического и эстетического. С этого разворота нужно вести саму возможность философской антропологии в ее современном звучании как философскомировоззренческой целостности.

Если моральные качества не реализуются во всей полноте человеческой жизни, в актуальнодействующей воле быть, то всякое иное их превознесение лишь выдает их ограниченность, и хотя удерживает от худшего – “звериного” в человеке, но не дает развиться лучшему – “божественному”, сверхчеловеческому или совершенному в нем. Маркс и Ницше едины в своем порыве морального бунтарства против всяческой усредненности человека, в том числе и чисто бюргерской (порусски: мещанской) его усредненности. Но здесь же начинается их различие.

Маркс находит разрешение этой проблемы “срединного”, по выражению Н. Бердяева, человека в радикальном, посуществу, социальнорелигиозном, движении пролетариата (всех неимущих), взрывающем основы мещанского уклада снизу, со стороны общественноэкономического и политического естества общества. Ницше, напротив, движется сверху, со стороны, духовной революции и пересмотра всей системы духовных ценностей традиционного общества. В результате Маркс акцентирует идею социализма и коллективизма, а Ницше – идею консервативно истолкованного либерализма и индивидуализма. Один возвышает социальное творчество, другой – художественное, но вместе они делают одно дело – отрыва от пуповины европейского традиционализма. Их подчеркнутое антихристианство – лишь эпатирующая форма перехода к новому качеству христианской культуры – качеству свободной религиозности, не то богоискательской, не то богостроительской, но по форме всегда богоборческой.

Владимир Соловьев На это обстоятельство обратил внимание и Вл. Соловьев. Анализируя ницшеанскую идею сверхчеловека “с хорошей стороны”, он напомнил классическую (идущую от греков) этимологию слов: боги (“бессмертные”) и человек (“смертный”) – схожи во всем, кроме этого решающего пункта – бессмертия, к которому человек по природе своей призван стремиться. Иудеи реализуют это стремление через идею (и практику) рода, христиане – через Царство Небесное, атеистическое вероучение – через научнопрактическое движение к совершенству человека и общества. Самый смысл явления Христа Соловьев находит в данном Им образе “сверхчеловека”, действительного победителя смерти и “первенца из мертвых”. Величайшей бедой исторического христианства, считает философ, является то, что “этот образ был так затемнен и запутан разными наслоениями, что уже не мог бы ничего сказать нашему сознанию о своем значении для нашей жизненной задачи”. Вот так, не много и не мало: бессмертие – “наша жизненная задача”. И уже совсем в духе молодого Маркса звучит соловьевский вывод: “Если бы и не было перед нами действительного “сверхчеловека” (Христа, “идеала, к которому все стремятся” и который “принес себя в жертву ради человечества”, – по определению марксовского гимназического сочинения – В.Ж.), то во всяком случае есть сверхчеловеческий путь, которым шли, идут и будут идти многие на благо всех, и, конечно, важнейший наш жизненный интерес – в том, чтобы побольше людей на этот путь вступили, прямее и дальше по нему проходили, потому что на конце его – полная и решительная победа над смертью” [21, с. 301]. Как видно, Соловьев предлагает подчеркнуто светское и к тому же в марксистском духе прочтение ницшеанской идеи сверхчеловека, оставляя в стороне все его “нехорошие”, биологизаторские моменты. Он совершает бунт против церковного смирения в этом решающем для судеб человечества вопросе. Он восстанавливает позицию активизма – личностного, социального и исторического.





Задумаемся, например, над двумя следующими высказываниями. Кому они принадлежат? Не одному ли человеку? 1. “Главным руководителем, который должен нас направлять… является благо человечества, наше свободное совершенствование. Не следует думать, что оба эти интереса могут быть враждебными, вступить в борьбу друг с другом, что один из них должен уничтожить другой; человеческая природа устроена так, что человек может достичь своего усовершенствования только работая для усовершенствования своих современников, во имя их блага.

Если человек трудиться только для себя, он может, пожалуй, стать знаменитым ученым, великим мудрецом, превосходным поэтом, но никогда не сможет стать истинно совершенным и великим человеком (читай: “сверхчеловеком” – В.Ж.)”.

2. “И если старая, традиционная форма сверхчеловеческой идеи, окаменевшая в школьных (чтобы не сказать по соображениям цензуры: в церковнодогматических – В.Ж.) умах, заслонила для множества людей живую сущность самой этой идеи и привела к ее забвению – к забвению человеком его истинного, высокого назначения, к примирению его с участью прочих (смертных) тварей, – то не следует ли радоваться уже и простому факту, что это забвение и это малодушное примирение с действительностью приходит к концу, что раздаются, хотя бы и голословные пока, заявления: “Я – сверхчеловек”, “Мы – сверхчеловеки”. Такие замечания, сначала возбуждающие досаду, в сущности должны радовать уже потому, что они открывают возможность интересного разговора…” Нужно ли говорить, что оба эти высказыания ни при каких обстоятельствах не могли принадлежать Ф. Ницше, но что Вл. Соловьев с чистым сердцем подписался бы под первым из них, принадлежащим восемнадцатилетнему юноше, выбирающему профессию, но решившему стать просто “великим человеком” или “сверхчеловеком” своим безусловным и жертвенным служением человечеству, великому делу его эмансипации от животной, “тварной” печати на своем челе [см. 17, с. 4,5]. Нет никакого сомнения и в том, что всем своим творчеством и самой жизнью К. Маркс демонстрировал, что “это забвение и это малодушное примирение с действительностью приходит к концу”, а значит и он нашел бы ноту снисхождения и преодоления “досады” на биологизаторское бунтарство Ницше, как это сделал Вл. Соловьев в своем высказывании [21, с. 301302]. Таким образом, момент тождества между Ницше и Марксом и в этом пункте можно считать установленным: они были едины в том, чтобы пробить брешь традиционализма и снять “окаменелости школьных умов”, – вернуть идее сверхчеловека ее первозданное звучание – тему действительного, исторического восхождения человека по пути совершенствования и бессмертия.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.