WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

Г.Зиммель

Человек как враг

О естественной враждебности между человеком и чело­веком говорят скептические моралисты, для которых homo homini lupus est1 и «в несчастье наших лучших друзей есть нечто, не вполне для нас неприятное». Однако же и противоположным образом настроенная моральная филосо­фия, выводящая нравственную самоотверженность из транс­цендентных основ нашего существа, отнюдь не избегает подоб­ного пессимизма. Ведь она признает, что в наших волнениях, опытно постижимых и исчислимых, невозможно обнаружить жер­твенное отношение Я к Ты. Следовательно, эмпирически, со­гласно рассудку, человек является просто эгоистом, и обратить этот естественный факт в его противоположность уже никогда не сможет сама природа; на это способен лишь deus ex machina2 некоего метафизического бытия внутри нас. Видимо, дан­ная враждебность оказывается, по меньшей мере, некоторой фор­мой или основой человеческих отношений наряду с другой — сим­патией между людьми. Примечательно сильный интерес, который, например, человек испытывает именно к страданиям дру­гих людей, можно объяснить только смешением обеих мотиви­ровок.

На сущностно присущую нам антипатию указывает и такое нередкое явление, как «дух противоречия», свойственный от­нюдь не только принципиальным упрямцам, всегда говорящим «нет» (к отчаянию своего окружения, будь то дружеский или семейный круг, комитет или театральная публика). Нельзя ска­зать, что наиболее характерна область политическая, где «дух противоречия» торжествует в тех деятелях оппозиции, класси­ческим типом которых для Маколея был Роберт Фергюсон; His hostility was not to Popery or to Protestantism, to monarchical government or to republican government, to the house of Stuarts or to [501] the house of Nassau, but to whatever was at the time established3. Все эти случаи, считающиеся типами «чистой оппозиции», не обязательно должны ею быть; ибо такого рода оппоненты объявляют себя защитниками угрожаемых прав, борцами за объективно правильное, охранителями меньшинства как тако­вого. Абстрактное стремление к оппозиции, помоему, гораздо отчетливее демонстрируют куда менее примечательные ситу­ации: тихое, едва осознанное, часто сразу же улетучивающее­ся побуждение противоречить некоторому утверждению или требованию именно тогда, когда оно встречается в категорич­ной форме. Даже во вполне гармоничных отношениях у многих достаточно податливых натур этот оппозиционный инстинкт выступает с неизбежностью рефлекторного движения и подме­шивается, пусть и без видимых последствий, к поведению в целом. Допустим, это действительно захотели бы назвать за­щитным инстинктом — ведь и многие животные автоматически выбрасывают свои приспособления для защиты и нападения в ответ на одно только прикосновение. Но тем самым был бы только доказан изначальный, фундаментальный характер оп­позиции, так как это означало бы, что личность, даже и не под­вергаясь нападению, лишь реагируя на самовыражения других, не способна утверждать себя иначе, как через оппозицию, что первый инстинкт, при помощи которого она себя утверждает, есть отрицание другого.

Прежде всего, от признания априорного инстинкта борьбы невозможно отказаться, если присмотреться к невероятно мел­ким, просто смехотворным поводам самой серьезной борьбы. Один английский историк рассказывает, что совсем недавно пе­редрались между собой две ирландские партии, вражда кото­рых возникла из спора относительно масти какойто коровы. В Индии несколько десятилетий назад происходили серьезные восстания вследствие распри двух партий, ничего не знавших одна о другой, кроме того что они — партии правой и левой руки. И только, так сказать, на другом конце эта ничтожность поводов для спора обнаруживает себя в том, что часто он за­вершается явлениями просто ребяческими. Магометане и ин­дусы живут в Индии в постоянной, латентной вражде и отмеча­ют ее тем, что магометане застегивают свое верхнее платье слева направо, а индусы — справа налево, что на общих тра­пезах первые усаживаются в круг, а вторые — в ряд, что бед­ные магометане используют в качестве тарелки одну сторону листа, а бедные индусы — другую. В человеческой вражде при­чина и действие часто до такой степени находятся вне связи и [502] разумной пропорции, что невозможно правильно понять, явля­ется ли мнимый предмет спора его действительным поводом или всего только выходом для уже существующей вражды. Что касается, например, отдельных процессов борьбы между рим­скими и греческими партиями в цирке, разделения на партии 4, борьбы Алой и Белой розы, — то невоз­можность обнаружить какоелибо рациональное основание для борьбы заставляет нас по меньшей мере сомневаться в ее смысле. В целом создается впечатление, что люди никогда не любили друг друга изза вещей столь малых и ничтожных, как те, изза которых один другого ненавидит.



Наконец, на мысль о том, что существует изначальная по­требность во враждебности, часто наводит и невероятно лег­кая внушаемость враждебного настроения. В общем, среднему человеку гораздо труднее удается внушить другому такому же доверие и склонность к некоему третьему, прежде ему безраз­личному, чем недоверие и отвращение. Весьма характерно, что это различие оказывается относительно резким именно там, где речь идет о низших степенях того и другого, о первых зачатках настроенности и предрассудка в пользу или против коголибо; что касается более высоких степеней, ведущих к практике, то тогда решает уже не эта мимолетная, однако выдающая основ­ной инстинкт наклонность, но соображение более осознанного характера. Здесь обнаруживается тот же факт, но как бы иначе повернутый: легкие, словно бы тенью набегающие предубеж­дения на наш образ другого могут быть внушены даже совер­шенно безразличными личностями; для возникновения же бла­гоприятного предрассудка нужен уже некто авторитетный или находящийся с нами в душевной близости. Быть может, без этой легкости или легкомыслия, с каким средний человек реагирует имение на внушения неблагоприятного рода, и aliquid haeret5 не стало бы трагической истиной.

Наблюдение всяческих антипатий и разделения на партии, интриг и случаев открытой борьбы, конечно, могло бы поста­вить враждебность в ряд тех первичных человеческих энергий, которые не высвобождаются внешней реальностью их предме­тов, но сами для себя эти предметы создают. Так говорят, что человек не потому имеет религию, что верит в Бога, но потому верит в Бога, что имеет религию как настроенность своей души. В отношении любви, пожалуй, общепризнано, что она, особен­но в молодые годы, не есть лишь реакция нашей души, кото­рую вызывает ее предмет (например, как воспринимается цвет нашим аппаратом зрения). Душа имеет потребность любить и [503] только сама объемлет некоторый предмет, удовлетворяющий этой потребности. Да ведь душа впервые и наделяет его, при определенных обстоятельствах, такими свойствами, которые якобы вызвали любовь. Нет никаких оснований утверждать, что то же самое (с некоторыми оговорками) не может происходить и с развитием противоположного аффекта, что душа не обла­дает автохтонной потребностью ненавидеть и бороться, часто только и проецирующей на избираемые ею предметы, их воз­буждающие ненависть свойства.

Это не столь очевидный случай, как любовь. Дело, видимо, в том, что влечение любви, благодаря тому что в юности оно невероятно физиологически обострено, несомненным образом подтверждает свою спонтанность, свою определенность со сто­роны terminus a quo6. Влечение ненависти, пожалуй, только в виде исключения имеет такие острые стадии, которые могли бы позволить равным образом осознать ее субъективноспон­танный характер.

Итак, если у человека действительно есть формальное вле­чение враждебности как парная противоположность потребно­сти в симпатии, то, помоему, исторически оно берет начало в одном из тех психических процессов дистилляции, когда внут­ренние движения в конце концов оставляют в душе после себя общую им форму как некое самостоятельное влечение. Инте­ресы различного рода столь часто побуждают к борьбе за оп­ределенные блага, к оппозиции определенным личностям, что, вполне вероятно, в качестве остатка в наследственный инвен­тарь нашего рода могло перейти состояние возбуждения, само по себе побуждающее к антагонистическим выражениям.

Известно, что — в силу неоднократно обсуждавшихся при­чин — взаимоотношения примитивных групп почти всегда враж­дебны. Пожалуй, самый радикальный пример — индейцы, у которых каждое племя считалось находящимся в состоянии войны с любым другим, если с ним не был заключен внятный мирный договор. Но нельзя забывать, что на ранних стадиях культуры война есть едва ли не единственная форма, в кото­рой вообще идет речь о соприкосновении с чужой группой. По­куда межтерриториальное торговое общение было неразвито, индивидуальные путешествия неизвестны, а духовная общность еще не выходила за границу группы, помимо войны не было никаких социологических взаимосвязей между различными груп­пами. Здесь взаимоотношения элементов группы и примитив­ных групп между собой проявляются в совершенно противопо­ложных формах. Внутри замкнутого круга вражда, как правило, [504] означает прерывание взаимосвязей, отстраненность и избега­ние контактов; эти негативные явления сопровождает даже стра­стное взаимодействие открытой борьбы. Напротив, каждая из групп в целом равнодушна к другой, покуда длится мир, и лишь во время войны они обретают друг для друга активную значи­мость. Поэтому одно и то же влечение к экспансии и действен­ности, которое внутри требует безусловного мира как основы сцепления интересов и взаимодействия, вовне может высту­пать как воинственная тенденция.





II Война, возникающая на основе единства и равенства, очень часто бывает более страстной и радикальной, чем в случае, если партии не составляли одно целое. Древ­ний иудейский закон разрешает двоеженство, но он же налага­ет запрет на брак с двумя сестрами (хотя после смерти одной из них можно жениться на другой), ибо такой брак особо спо­собствовал бы возбуждению ревности. То есть прямо предпо­лагается как факт опыта, что на почве родственной общности возникает более сильный антагонизм, чем между чужими. Вза­имная ненависть мельчайших соседних государств, у которых вся картина мира, локальные связи и интересы необходимым образом весьма сходны и нередко должны даже совпадать, часто намного более страстна и непримирима, чем между боль­шими нациями, пространственно и по существу совершенно чужими друг другу. Этот рок настиг и Грецию, и послеримскую Италию, и с еще большей силой он обрушивался на Англию, пока там после норманнского завоевания не сплавились обе расы. Они, эти расы, жили вперемежку на одной и той же тер­ритории, были привязаны друг к другу постоянно действовав­шими жизненными интересами, их удерживала вместе единая идея государства. И всетаки внутренне они были совершенно чужды, во всем существе каждой из них сказывалось отсутствие взаимопонимания, а во властных интересах они были абсолют­но враждебны одна другой. Справедливо сказано, что ожесто­чение и ненависть тут были большими, нежели они вообще могли проявиться в отношениях между внешне и внутренне раз­деленными племенами.

Дела церковные наиболее показательны, ибо здесь малей­шее отличие, поскольку оно догматически фиксировано, сразу заключает в себе логическую непримиримость: если отклоне­ние вообще имеет место, то в категориальном отношении без [505] различно, велико оно или мало. Так обстояло дело в конфесси­ональных спорах между лютеранами и реформатами в XVII в. Едва только состоялось великое обособление от католицизма, как тут же целое расщеплялось по ничтожнейшим поводам на партии, по заявлениям которых скорее возможна была бы общ­ность с папистами, чем со сторонниками иного исповедания. А когда в 1875 г. в Берне возникла трудность с определением места католического богослужения, папа не разрешил, чтобы оно состоялось в церкви старокатоликов7, лучше тогда уж в реформатской церкви.

Два рода общности следует принять во внимание как фун­дамент особенно острого антагонизма: общность качеств и об­щность благодаря включенности в единую социальную связь. Первая сводится исключительно к тому, что мы являемся су­ществами различными. Вражда должна тем глубже и сильнее возбудить сознание, чем больше схожесть партий, от которой она отталкивается. При мирной или исполненной любви настро­енности это — отличный защитный инструмент объединения, сравнимый с предупредительной функцией боли в организме; ибо именно явственная осознанность, с какой заявляет о себе диссонанс в обычно гармоничных отношениях, сразу же призы­вает к устранению почвы для спора, чтобы он не разъел отно­шения до самого основания.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.