WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

Георг Зиммель. Избранное. Том 2. Созерцание жизни — М.: Юрист, 1996. 607 с.— (Лики культуры)

(212226)

Приключение

Каждая часть наших действий и нашего опыта имеет двойное значение: она вращается вокруг своего цент­ра и содержит столько широты и глубины, радости и страдания, сколько ей придает ее непосредственное пережи­вание; но одновременно она является и отрезком жизненного процесса и есть не только заключенное в границы целое, но и член организма. Обе эти ценности определяют каждое содер­жание жизни в его многообразной конфигурации: события, ко­торые по своему значению могут быть очень сходными, оказы­ваются весьма различными по своему отношению к жизни в целом; и наоборот, при таком различии, которое даже не по­зволяет их сравнивать, они могут быть совершенно одинаковы по своей роли в качестве элементов общего существования. Если одно из двух незначительно отличающихся друг от друга переживаний ощущается как «приключение», а другое как та­ковое не ощущается, то это происходит вследствие их различ­ного отношения к нашей жизни в целом.

Форма приключения в самом общем смысле состоит в том, что оно выпадает из общей связи жизни. Под целостностью жизни мы понимаем то, что через ее отдельные содержания, как бы резко и непримиримо они ни отличались друг от друга, совершает свой круговорот единый жизненный процесс. Сцеп­лению звеньев жизненной цепи, чувству, что через все эти про­тивоположные движения, эти изгибы, эти узлы тянется единая непрерывная нить, противостоит то, что мы называем приклю­чением; это действительно часть нашего существования, к ко­торой непосредственно примыкают находящиеся перед ней и после нее другие его части, — но вместе с тем эта часть суще­ствования по своему глубокому значению находится вне непре­рывности остальной жизни. И всетаки она отличается от про­сто случайного, чуждого, касающегося лишь поверхностного [212] слоя жизни. Выпадая из связи жизни, приключение как бы имен­но посредством данного акта — это постепенно станет ясно — вновь попадает в нее; это чуждое нашему существованию тело тем не менее както связано с центром. Внешнее, следуя дале­ким и непривычным путем, становится формой внутреннего. Вследствие такой душевной настроенности, приключение при­нимает в воспоминании оттенок сновидения. Каждому извест­но, как легко мы забываем сны, ибо они также оказываются вне осмысленной связи целостной жизни. Называемое нами «гре­зящимся» не что иное, как воспоминание, связанное меньши­ми нитями, чем остальные переживания, с единым непрерыв­ным процессом жизни. Мы в известной степени локализуем нашу неспособность ввести переживание в этот процесс посредством представления о сновидении, в котором будто бы происходило пережитое нами. Чем авантюристичнее приключение, чем бо­лее чисто, следовательно, оно выражает свое понятие, тем ближе оно к сновидению; в нашем воспоминании оно подчас настолько далеко отодвигается от центрального пункта Я и свя­зываемого им процесса жизни в целом, что нам легко предста­вить себе приключение как пережитое другим; его отдаленность от целого, его чуждость ему находит свое выражение в нашем ощущении, будто то, что мы пережили, связано не с нами, а с другим субъектом.

Приключение имеет в значительно более определенном смысле, чем другие содержания нашей жизни, начало и конец. В этом состоит его свобода от переплетений и сцеплений, оно обладает собственным центром. Мы ощущаем, что событие дня и года кончилось, тогда или потому, что началось другое, они взаимно определяют свои границы, и в этом формирует или высказывает себя единство жизни.

Приключение же как таковое по самому своему смыслу не зависит от предшествующего и последующего, определяет свои границы независимо от них. Именно там, где непрерывная связь с жизнью столь принципиально отвергается, — или ее, в сущ­ности, даже незачем отвергать, ибо нам изначально дано здесь нечто чуждое, ни к чему не примыкающее, некое бытие вне оп­ределенного ряда, — мы говорим о приключении. Оно не свя­зано с взаимопроникновением, с соседними отрезками жизни, которые превращают жизнь в целостность. Приключение подоб­но острову в море жизни, определяющему свое начало и свой конец в соответствии с собственными формирующими силами, а не как часть континента — в зависимости от таких сил по эту и по ту ее сторону. Эта твердая ограниченность, посредством [213] которой приключение возвышается над общей судьбой, носит не механический, а органический характер. Так же, как орга­низм определяет свою пространственную форму, исходя не из того, что он справа и слева наталкивается на препятствия, а следуя движущей силе изнутри формирующейся жизни, и при­ключение кончается не потому, что начинается нечто другое; его временная форма, его радикальное завершение есть пол­ное выражение его внутреннего смысла. Это прежде всего объясняет глубокую связь между приключением и художником, а быть может, и склонность художника к приключениям. Ведь сущность художественного произведения заключается в том, что оно вычленяет из бесконечных непрерывных рядов созер­цания и переживания некий отрезок, освобождает его от вся­кой связи с тем, что находится по эту и по ту его сторону и при­дает ему самодостаточную, как бы определенную и сдержива­емую внутренним центром форму. Общей формой художествен­ного произведения и приключения является то, что они как часть существования, входящая в его непрерывность, всетаки ощу­щаются как целое, как замкнутое единство. И вследствие этого то и другое при всей односторонности и случайности их содер­жаний ощущаются так, будто в каждом из них какимто образом выражена и исчерпана вся жизнь. И не менее полно, а совер­шеннее это происходит потому, что художественное произве­дение вообще находится вне жизни как реальности, а приклю­чение — вне жизни как непрерывного процесса, связывающего каждый элемент с соседними ему элементами.



Именно потому, что художественное произведение и при­ключение противостоят жизни (хотя и в очень различном зна­чении этого противостояния), и то и другое аналогичны целост­ности самой жизни так, как она предстает в кратком и сжатом переживании сна. Поэтому искатель приключений — самый яркий пример неисторического человека, существа, пребываю­щего в настоящем. Он, с одной стороны, не определен прошлым (что связано с его противоположностью старости, — это будет рассмотрено ниже), с другой — для него не существует буду­щего. Весьма красноречивым примером этого факта служит то, что Казанова, как мы узнаем из его мемуаров, несколько раз в течение своей полной эротических приключений жизни серьез­но намеревался жениться на той женщине, которую он в дан­ный момент любил. Ничего более противоречащего натуре Казановы и его образу жизни, внутренне и внешне невозможного нельзя себе представить. Между тем Казанова был ведь пре­красным знатоком не только человеческой природы вообще, [214] но, очевидно, и собственной, и хотя он должен был понимать, что не выдержит брак и двух недель и что самые бедственные последствия этого шага совершенно неизбежны, — но опьяне­ние моментом (причем я хотел бы поставить акцент больше на момент, чем на опьянение) как бы полностью поглощало перс­пективу будущего. Потому, что он был полностью подвластен чувству настоящего, он хотел вступить на будущее в связь, ко­торая именно вследствие его подвластной настоящему натуры была невозможна.

Изолированное и случайное может обладать необходимос­тью и смыслом — именно это определяет понятие приключе­ния в его противоположности всем сторонам жизни, которые только вводят на ее периферию покорность велениям судьбы. Приключение становится таковым лишь посредством двойного смысла — оно есть образование, в себе установленное посред­ством начала и конца некоего значимого смысла и со всеми своими случайностями и своей экстерриториальностью по от­ношению к континууму жизни оно тем не менее связано с сущ­ностью и назначением своего носителя в широком, возвышаю­щемся над рациональными рядами жизни значении и в таин­ственной необходимости. В этом проявляется близость иска­теля приключений к игроку. Игрок, правда, зависит от бессмыс­ленного случая; однако поскольку он рассчитывает на его бла­госклонность, считает обусловленность своей жизни этим слу­чаем возможной и реализуемой, случай предстает ему в тес­ной связи со смыслом. Типичное для игрока суеверие не что иное, как осязаемая и изолированная, но поэтому и ребяческая форма этой глубокой и всеохватывающей схемы его жизни, со­гласно которой в случайности заключен смысл, заключено не­обходимое, хотя и не соответствующее законам рациональной логики значение. Посредством суеверия, которое заставляет игрока с помощью примет и магических средств втягивать слу­чай в свою целевую систему, он лишает случай его недоступ­ной изолированности и ищет в нем протекающий по законам, правда, фантастическим, но всетаки законам, порядок. Таким образом, искатель приключений исходит из того, что случай, находящийся вне единого, подчиненного некоему смыслу жиз­ненного порядка, всетаки этим смыслом както охвачен. Он привносит центральное чувство жизни, которое проходит че­рез эксцентричность искателя приключений, и именно в дале­кой дистанции между своим случайным, извне данным содер­жанием и единым, придающим смысл центром существования создает новую, полную значения необходимость своей жизни.





[215] Между случайностью и необходимостью, между фрагментарностью внешних данностей и единой значимостью изнутри развивающейся жизни в нас идет вечный процесс, и крупные формы, в которые мы заключаем содержания жизни, суть синтезы, антагонизмы или компромиссы этих двух главных аспектов. Приключение — одно из них. Если профессиональный искатель приключений создает из бессистемности своей жизни некую систему жизни, если он ищет голые внешние случайности, ис­ходя из своей внутренней необходимости, и вводит в нее эти случайности, он лишь делает макроскопически зримым то, чем является сущностная форма каждого «приключения» даже для неавантюристического по своему характеру человека. Ибо под приключением мы всегда имеем в виду нечто третье, находя­щееся вне как просто внезапного события, смысл которого ос­тается для нас внешним, — он и пришел извне, — так и еди­ного ряда жизни, в котором каждый член дополняет другой для создания общего смысла. Приключение не есть смешение обо­их, а особо окрашенное переживание, которое можно толковать только как особую охваченность случайновнешнего внутрен­ненеобходимым.

Однако в некоторых случаях все это отношение охватыва­ется еще более глубоким внутренним образованием. Как ни основано приключение на различии внутри жизни, жизнь в ка­честве целого также может ощущаться как приключение. Для этого не надо быть искателем приключений или пережить мно­жество приключений. Тот, кто обладает такой установкой по отношению к жизни, должен чувствовать над ее целостностью некое высшее единство, как бы сверхжизнь, которое относится к ней, как непосредственная тотальность жизни к отдельным переживаниям, служащим нам эмпирическими приключениями. Может быть, мы принадлежим к метафизической сфере, может быть, наша душа живет в трансцендентном бытии таким обра­зом, что наша сознательная земная жизнь не более чем изоли­рованный отрезок некоей неизреченной связи совершающего­ся над ней существования. Миф о перевоплощении душ пред­ставляет собой, быть может, робкую попытку выразить этот сегментный характер каждой жизни. Тот, кто ощущает на протя­жении всей реальной жизни тайное вневременное существова­ние души, которая связана реальностями только как бы издалека, воспримет жизнь в ее данной и ограниченной целостности по отношению к той трансцендентной и единой в себе судьбе, как приключение. Этому как будто способствуют известные рели­гиозные настроения. Там, где наш земной путь рассматривает [216] ся лишь как предварительная стадия в выполнении вечных за­конов, где признается, что Земля для нас лишь преходящее пристанище, а не родина, там перед нами, очевидно, лишь осо­бая окраска общего чувства, согласно которому жизнь как це­лое есть приключение. Этим только выражено, что в жизни кон­центрируются симптомы приключения, что она находится вне подлинного смысла и неизменного процесса существования и всетаки связана с ним роком и тайной символикой, что она — фрагмент и случайность и всетаки, имея начало и конец, за­вершена как художественное произведение, что она подобно сновидению соединяет в себе все страсти и также, как оно пред­назначена быть забытой, что она как игра отделяется от серь­езности и тем не менее как va banque* [* В карточной игре термин, означающий решение все поставить на карту (франц.).] игрока стоит перед аль­тернативой наибольшего выигрыша или уничтожения.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.