WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

ГАНС ГЕОРГ ГАДАМЕР

ЯЗЫК И ПОНИМАНИЕ

Перевод В. С. Малахова

Проблема понимания обрета­ет в последние годы все возрастающую актуальность, что очевидным образом связано с обострением геополитической и общественнополитической ситуации и с усилением про­низывающих нашу эпоху противоречий. Она встает всякий раз, когда терпят крах попытки установить взаимопонима­ние между регионами, нациями, блоками и поколениями, когда обнаруживается отсутствие общего языка и вошедшие в привычку ключевые понятия начинают действовать как раздражители, лишь укрепляющие и усиливающие проти­воположности и напряжения, на преодоление которых направлялись общие усилия. Достаточно вспомнить хотя бы такие слова, как «демократия» или «свобода».

Положение, согласно которому всякое понимание есть Проблема языковая и что оно достигается (или не достига­ется) в медиуме языковости, в доказательствах, собственно, не нуждается. Все феномены взаимосогласия, понимания и непонимания, образующие предмет так называемой герменевтики, суть явления языковые. Однако тезис, который я осмелюсь поставить на обсуждение, будет более радикальным. Я полагаю, что не только процедура понимания людьми друг друга, но и процесс понимания вообще представ­ляет собой событие языка – даже тогда, когда речь идет о внеязыковых феноменах или об умолкнувшем и застывшем в буквах голосе – событие языка, свершающееся в том внут­реннем диалоге души с самой собой, в котором Платон видел сущность мышления.

В утверждении, что всякое понимание имеет языковой характер, заключен вызов. Стоит бросить беглый взгляд на наш повседневный опыт, чтобы привести массу примеров, свидетельствующих как будто бы об обратном и выставля­ющих понимание молчаливое, не требующее слов, высшим и интимнейшим его способом. Всякий, кто даст себе труд вслушаться в язык, сразу обнаружит такие феномены, как «молчаливое согласие» или «схватывание с полуслова». И все же спросим себя: не является ли то и другое модусом языковости? Основательность такого вопроса я и надеюсь показать далее.

Но как обстоит дело с другими явлениями, вплотную с которыми ставит нас язык, – я имею в виду «немотству­ющее удивление» и «немую очарованность»? В этих случаях мы сталкиваемся с тем, применительно к чему можно ска­зать: это лишает нас дара речи. И лишает оно нас дара речи именно в силу осознания нашей несоразмерности тому, что открылось нашему взору, несоразмерности столь очевидной, что у нас недостает слов, чтобы с нею совладать. Не будет ли все же чересчур смелым утверждать, что онемение – одна из форм языковости? Не будет ли это еще одним проявлением догматизма философов, всегда ста­вивших и продолжающих ставить на голову вещи, прекрасно стоящие на ногах? Между тем если ктото лишается дара речи, это значит, что он хочет сказать так много, что не знает, с чего начать. Отказ языка служить нам свидетель­ствует о его способности искать выражение для чего бы то ни было, а сама утрата дара речи есть уже некоторый вид речи; эта утрата не только не кладет конец говорению, но, напротив, позволяет ему осуществиться.

Я хотел бы пояснить это на первом из приведенных мною примеров – на примере «молчаливого согласия». Какова герменевтическая значимость этого оборота речи? Проблематика понимания, которая сегодня так много обсуждается, и прежде всего в отношении всех тех наук, где недейственны методы строгой верификации, состоит в том, что в этого рода науках имеет место чисто внутренняя очевидность, особая ясность, озаряющая со­знание, например, тогда, когда внезапно понимаешь кон­текст, в который включено предложение, или чью–то реплику, брошенную в той или иной ситуации. Это значит, что вдруг становятся совершенно прозрачными причины, по которым другой говорит то, что он говорит. Такой опыт убедительно свидетельствует, что пониманию всегда предшествуют трудности, препятствия в установ­лении согласия. Напряженное усилие воли к пониманию начинается с ощущения столкновения с чемто чуждым, провоцирующим, дезориентирующим.

У греков было прекрасное слово для обозначения ситуации, когда в понимании мы наталкиваемся на пре­пятствие, они называли ее atopon. Это значит, собственно, «лишенное места», то есть то, что не укладывается в схемы наших ожиданий и потому озадачивает. В знаме­нитом Платоновом утверждении о том, что философство­вание начинается с удивления, имеется в виду именно эта озадаченность, эта побуждающая нас к размышлению невозможность продвинуться вперед, исходя из начальных ожиданий и первичных схем нашей мироориентации. Аристотель, с большим изяществом описавший зависимость наших ожиданий от понимания контекста, приводит такой пример: если когото удивляет, что корень квадратный из двух есть число иррациональное и, стало быть, отно­шение диагонали и стороны квадрата невыразимо в ра­циональных числах, то он, как видно, не математик. Математик, напротив, удивился бы, если бы это отношение сочли рациональным. Вот насколько относительна такая озадаченность, и вот в какой мере она зависит от знания и от степени проникновения в предмет. Очевидно, что и озадаченность, и удивление, и приостановка в понимании напрямую связаны с дальнейшим продвижением к истине, с упорным стремлением к ее познанию.



В свете сказанного я утверждаю: если мы действительно хотим уразуметь место понимания в человеческом бытии, в том числе и в нашем социальном бытии, то, осмысляя этот феномен, мы должны перестать отдавать предпочтение вопросу о помехах в понимании. Там, где есть какиелибо помехи на пути к пониманию, оно уже дано как предпо­сылка. Препятствия к взаимопониманию, на устранение которых ради восстановления нарушенного согласия надо нацелить нашу волю к пониманию, встречаются сравни тельно редко. Иными словами, ссылка на «молчаливое со­гласие» является столь ничтожным аргументом против языковости понимания, что служит, скорее, утверждению ши­роты и универсальности последней. Это представляется мне фундаментальной истиной, которой, после десятилетий аб­солютизации места методологии в структуре нашего само­осмысления, должно быть возвращено былое величие.

Современная наука – это наука, которая с самого своего возникновения в XVII веке всегда строилась на понятии метода и методологической гарантированности прогресси­рующего познания. Она на свой лад изменила облик нашей планеты, выдвинув на первый план подход к миру, не являющийся ни единственным, ни универсальным. Это – подход, который методично подвергает абстрагирующей изо­ляции и вовлекает в процесс экспериментального исследо­вания все новые и новые фрагменты реальности, которые становятся предметом исследования именно в силу такой изоляции. Утверждение этого подхода было великим дости­жением математического естествознания XVII столетия, и в особенности Галилеевой механики. Как известно, открытие закона свободного падения тел было результатом не одного только наблюдения. Вакуума не существовало. Свободное падение было абстракцией. Вспомним свое удивление, когда мы школьниками наблюдали за опытом с относительным вакуумом и видели, что кусочек свинца и гусиное перышко падают с одинаковой скоростью. Чтобы абстрагироваться от воздействия среды, Галилею необходимо было создание ус­ловий, в природе не существующих. Но лишь такое отвле­чение сделало возможным как математически точное опи­сание факторов, определяющих природное явление, так и контролируемое вмешательство в него человека.

Созданная Галилеем механика – поистине мать нашей технической цивилизации. Здесь уже налицо совершенно определенный способ познания, который с необходимостью привел к поляризации между неметодичным, объемлющим весь наш жизненный опыт познанием мира и познава­тельными достижениями науки. Великая философская за­слуга Канта заключалась в том, что он нашел убеди­тельный способ снятия этого возникшего в Новое время напряжения. Философия XVII и XVIII столетий напрасно тратила силы, пытаясь решить неразрешимую задачу: соединить великое всеведение метафизической традиции с новой наукой – попытка, которая в действительности не могла обеспечить баланса между сотканной из понятий наукой разума, с одной стороны, и наукой опыта – с другой. А Кант нашел решение. Предпринятое им вслед за английской критикой метафизики критическое ограни­чение разума и опирающегося на него понятийного по­знания означало разрушение метафизики как догматиче­ской науки. Однако «всеразрушитель» Кант, каким виделся этот скромный профессор из Кенигсберга своим современ­никам, был еще и великим основателем моральной фи­лософии, построенной на принципе строгой автономии практического разума. Усмотрев в свободе уникальный факт разума, то есть продемонстрировав, что без постулата свободы практический разум человека, а значит, и его нравственное и общественное бытие не могут быть помыслены, Кант, вопреки всем детерминистским тенден­циям тогдашней науки, показал законность и оправдан­ность мышления под знаком свободы. В самом деле, действенность данного Кантом моральнофилософского им­пульса, и прежде всего в его опосредовании Фихте, чувствуется у великих зачинателей «исторического миро­воззрения» – Вильгельма фон Гумбольдта, Ранке, Дройзена. Несомненно, что и Гегель,, и все, на кого он позитивно или негативно повлиял, также были преиспол­нены понятием свободы и – в отличие от представителей исторической науки с их приверженностью к голому методологизму – приобщены к величественному целому Философии.





Между тем именно эта ориентация новой науки на идеал метода повлекла за собой то, что феномен понимания был, так сказать, отчужден. В естествознании природа есть в первую очередь неподатливое и непрозрачное Чужое, о котором нечто узнается посредством расчета и целенаправ­ленного воздействия, посредством испытания его в экспе­рименте; связанные с пониманием науки все в большей мере начинают опираться на это представление о методе и потому рассматривают понимание преимущественно как ус­транение непонятности, как преодоление чуждости между «Я» и «Ты». Но разве «Ты» столь же чуждо нам, как и предмет естественнонаучного исследования? Надо признать: понимание и согласие первичны по отношению к непони­манию; для того чтобы воссоздать разрушенное понимание, мы должны этим пониманием располагать. Последнее об стоятельство неопровержимо свидетельствует в пользу уни­версальности понимания.

Но почему понимание есть явление языковое? Почему «молчаливое согласие», всякий раз воспроизводящееся как указание на всеобщность мироориентации, означает языковость? В вопросе уже заключен ответ. Именно язык есть то, что несет в себе и обеспечивает эту общность мироори­ентации. Общение – это отнюдь не взаимное размежевание. Мне представляется, что напряженность, пронизывающая нынешнюю эпоху, вызвана как раз аберрацией, которой подвергается наш язык. Разговор – это не два протекающих рядом друг с другом монолога. Нет, в разговоре возделы­вается общее поле говоримого. Реальность человеческой коммуникации в том, собственно, и состоит, что диалог – это не утверждение одного мнения в противовес другому или простое сложение мнений. В разговоре оба они преоб­разуются. Диалог только тогда можно считать состоявшимся, когда вступившие в него уже не могут остановиться на разногласии, с которого их разговор начался. Нравственная и социальная солидарность оказывается возможной только благодаря общности, которая перестает служить выражени­ем моего или твоего мнения, будучи общим способом мироистолкования. Сама суть того, что считается нами пра­вильным и что по праву таковым является, требует общно­сти, вырабатываемой в процессе понимания людьми друг друга. Межчеловеческая общность поистине строится в ди­алоге, после чего вновь погружается в молчание понятности и самопонятности. Вот почему мне кажется оправданным утверждение, что все невербальные формы понимания на­целены в конечном счете на понимание, достигаемое в диалоге.

Это вовсе не значит, будто понимание таким образом встроено в язык, что стоит лишь возникнуть разногласию, как оно тут же, к гордости нашего разума, заменяется достигаемым в беседе согласием.

И все же то, что скрыто от нас изза слепой привязан­ности к собственному мнению, именно в диалоге нам от­крывается. Пусть это не всегда так, но именно на этом допущении зиждется общественная жизнь. Серьезным за­блуждением поэтому будет думать, что тезис об универ­сальности понимания, от которого я здесь отправляюсь и к принятию которого пытаюсь склонить читателя, заключает в себе какоето особое гармонизирующее или консерватив ное отношение к нашему общественному миру. «Понять» связи и подчиненности нашего мира, понять друг друга в этом мире – это предполагает критику и борьбу с косностью и отчуждением в той же мере, в какой и признание и защиту устоявшихся порядков.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.