WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |

ГАНС ГЕОРГ ГАДАМЕР

ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ XX ВЕКА

Философская ситуация наше­го столетия восходит в конечном счете к той критике по­нятия сознания, начало которой было положено Ницше. В чем ее отличие от критики понятия субъективного духа, предпринятой Гегелем? Ответить на этот вопрос нелегко! Можно, пожалуй, привести доводы следующего порядка. То обстоятельство, что сознание и предмет сознания – это не два изолированных друг от друга мира, нигде не осознава­лось так хорошо, как в немецком идеализме. Немецкий идеализм даже слово нашел для этого, выработав понятие «философия тождества». Он показал, что сознание и предмет суть две взаимосвязанные стороны одного целого и что всякий отрыв чистого сознания от чистой объективности есть не что иное, как догматизм мысли. Драма духа, раз­вертывающаяся в гегелевской «Феноменологии», состоит как раз в постепенном осознании того, что всякое сознание, мыслящее некоторый предмет, само изменяется, но вместе с тем необходимым образом изменяет и свой предмет и что истина познается лишь в результате полного снятия пред­метности мышления в «абсолютном» знании. Не является ли критика понятия субъекта, предпринимаемая нашим столетием, лишь простым повторением того, что было до­стигнуто немецким идеализмом – с той, разумеется, ого­воркой, что критика эта несопоставимо ниже по абстраги­рующей способности и лишена той созерцательной силы, что прежде была присуща понятию? Дело, однако, обстоит не так. Критика субъективного духа в наш век носит в некоторых решающих моментах иной характер потому, что она уже не может отмахнуться от вопросов, поставленных Ницше. Есть три пункта первостепенной важности, по ко­торым идет разоблачение наивных допущений немецкого идеализма, не принимаемых современным мышлением. Это, вопервых, наивность полагания, вовторых, наивность ре­флексии и, втретьих, наивность понятия.

© Перевод В. С. Малахова, 1991 г.

Начнем с наивности полагания. Вся логика, со времен Аристотеля, построена на понятии apophansis, то есть вы­сказываниясуждения. В классическом пассаже Аристотель подчеркивает, что его занимает исключительно «апофантический» логос, то есть такие виды речи, в которых дело идет лишь об истинном или ложном бытии, и оставляет в стороне такие явления, как просьба, приказание или вопрос, так как они, хотя и представляют собой виды речи, не имеют дела с чистым раскрытием сущего, а значит, не имеют отношения к истинному бытию. Аристотель обосно­вывает тем самым приоритет «суждения» в сфере логики. В новой философии такое понятие высказывания сопряжено с понятием «суждение восприятия». Чистому высказыванию соответствует чистое восприятие; но оба эти понятия в нашем зараженном ницшевскими сомнениями веке оказа­лись не более как хрупкими абстракциями, не выдержав­шими феноменологической критики. Ни чистого восприятия, ни чистого высказывания не существует.

Разрушение понятия «чистое восприятие» – итог со­вместных усилий многих исследователей. В Германии это произошло в первую очередь благодаря Максу Шелеру, сумевшему переработать полученные результаты со свой­ственной ему мощью феноменологического созерцания. В книге «Формы знания и общество» он показал сугубо искусственный характер такой абстракции, как понятие восприятия, возникающего в результате определенного чувственного раздражения. То, что мною воспринимается, ни в коей мере не соответствует испытываемому мною чувственному раздражению. Как раз наоборот, относи­тельная адекватность восприятия – тот факт, что мы видим нечто действительно наличное, не больше и не меньше, – представляет собой результат направляющего наше видение процесса обретения ясности, отсечения иллюзорных образований. Чистое восприятие есть абст­ракция. Абстракцией является и чистое высказывание, что показал, между прочим, Ганс Липпс. Я позволю себе привести в качестве примера высказывания, имеющие место в ходе судопроизводства, рассмотрев таковые как особое языковое явление. На высказываниях этого рода видно, насколько трудно бывает говорящему узнать в протоколе, где записаны его свидетельские показания, исчерпывающе истинное выражение. того, что он имел в виду. Высказывание, вырванное из непосредственного воп росноответного контекста, изменившее свою форму в результате отнесения к иным целям и включения в иной контекст, подобно ответу на вопрос, когда спрашиваемый не знает, почему этот вопрос задан. И это не случайно. Общепризнанный идеал высказыванияпоказания и вообще существенный момент наших представлений о доказатель­стве как раз в этом и заключаются: высказать нечто, не зная, что это высказывание «значит». Схожая ситуация складывается на экзамене, когда преподаватель обращается к студенту с вопросом, на который, будем откровенны, ни один разумный человек ответить не может. Этой темы касается в своей великолепной статье «О постепенном вызревании мысли в речи» Генрих Фон Клейст, сам сдававший прусский экзамен на получение чина. Критика абстракции высказывания и абстракции чистого восприя­тия в наши дни была радикализирована Хайдеггером, поставившим вопрос в трансцендентальноонтологическом плане. Я имею в виду прежде всего разоблачение Хай­деггером понятия факта, соответствующего понятиям чи­стого восприятия и чистого высказывания, – Хайдеггер вскрыл в этом понятии онтологический предрассудок, который пронизывает также понятия ценности. Хайдеггер показал тем самым проблематичность различения между суждениями факта (как если бы чистые фактические утверждения вообще были возможны) и суждениями цен­ности. Возникшую в результате новую сферу проблема­тики я обозначу как сферу герменевтическую.



В этой области мы сталкиваемся с хорошо известной проблемой, которая была проанализирована Хайдеггером как проблема герменевтического круга. Субъективное со­знание поразительно наивно, когда оно, думая, что им понят некоторый текст, восклицает: «Но вот тут же написано!» Хайдеггер показал, что, хотя это «вот тут же» представляет собой совершенно естественную реакцию (причем реакция эта довольно часто бывает весьма са­мокритичной), на самом деле не существует ничего просто «вот тут», поскольку все, что высказывается и что запи­сывается в тексте, определено той или иной антиципа­цией. В позитивном плане это означает следующее: понять нечто можно лишь благодаря заранее имеющимся относительно него предположениям, а не когда оно пред­стоит нам как чтото абсолютно загадочное. То обстоя­тельство, что антиципации могут оказаться источником ошибок в толковании и что предрассудки, способствующие пониманию, могут вести и к непониманию, лишь указание на конечность такого существа, как человек, и проявление этой его конечности. Неизбежное движение по кругу именно в том и состоит, что за попыткой прочесть и намерением понять нечто «вот тут» написанное «стоят» собственные наши глаза (и собственные наши мысли), коими мы это «вот» видим. Между тем мне представляется, что эту мысль нужно еще более заострить, что я и сделал, придя в ходе собственных исследований к следу­ющему тезису: постулат, согласно которому подразумева­емое автором надлежит понимать в «его собственном смысле», совершенно справедлив. Но «в его собственном смысле» не означает «то, что этот автор имел в виду». Значение этого постулата радикально иное: понимание может выходить за пределы субъективного замысла автора, более того, оно всегда и неизбежно выходит за эти рамки. Герменевтика на ранних стадиях своего развития – пока не произошел психологический поворот, называемый теперь историзмом – это сознавала, да и каждый из нас сам приходит к такому сознанию, стоит лишь поста­вить перед мысленным взором некоторую знакомую нам модель понимания (скажем, понимание исторических фак­тов или, что то же самое, понимание исторических событий). Никто не станет утверждать, что историческое значение действия или события измеряется субъективным сознанием вовлеченных в него лиц. Чтобы понять исто­рическое значение некоторого действия, нельзя ставить его в зависимость от субъективных планов, идей и за­мыслов его агентов. Это очевидно. По меньшей мере со времен Гегеля ясно: история так устроена, что прокла­дывает себе путь вовне, за пределы знания единичных субъектов о самих себе. В полной мере это относится и к опыту искусства. Я полагаю, что мысль эту надлежит применить и к сфере интерпретации текстов, хотя смыс­ловое содержание последних и не допускает той неопре­деленности в истолковании, какая возможна с произве­дениями искусства. «Подразумеваемое» в этой области тоже не является элементом субъективного внутреннего мира, что убедительно продемонстировал своей критикой психологизма Гуссерль.





Второй момент, который мне хотелось бы затронуть, я нназвал наивностью рефлексии. Тут наш век сознательно отмежевывается от критики субъективного духа спекуля­тивным идеализмом, и особый вклад внесло в это отмеже­вание феноменологическое движение.

Речь идет вот о чем. Рефлектирующий дух кажется сна­чала безгранично свободным. В своем возвращении к себе он всецело у себя. В самом деле, немецкий идеализм – в фихтевском понятии деятельности или в гегелевском понятии аб­солютного знания – мыслил это осуществление усебябытия духа как наивысший из всех возможных способов наличного бытия вообще, присутствия вообще. Но как только понятие полагания было подвергнуто феноменологической критике, обнаружилось, что главенство рефлексии основательно подо­рвано. В ходе этой критики выяснилось, что не всякая ре­флексия выполняет объективирующую функцию или, иначе говоря, не всякая рефлексия превращает в предмет то, на что она направлена. Возможны рефлексивные акты иного по­рядка, которые в момент осуществления «интенции» обра­щены на сам процесс своего осуществления. Вот известный пример: когда я слышу звук, первичным предметом моего слышания является, разумеется, звук, но я осознаю при этом также и свое слышание звука, причем осознаю его не как предмет последующей рефлексии. Это сопутствующая ре­флексия, всегда сопровождающая слышание. Звук – всегда слышимый звук, мое слышание звука всегда присутствует в нем. Об этом можно прочесть уже у Аристотеля, который совершенно верно сформулировал: всякий aisthesis есть aisthesis aistheseos. Всякое восприятие есть восприятие и вос­принимаемого, и самого воспринимания и не содержит ре­флексии в современном смысле слова. Аристотель выделяет феномен, который, на его взгляд, свидетельствует о таком единстве. И лишь в процессе систематизации аристотелев­ского учения комментаторами восприятие воспринимания было отнесено и к понятию coine aisthesis, которое Аристо­тель употреблял в совсем другой связи.

Когда Франц Брентано, учитель Гуссерля, создавал свою эмпирическую психологию, этот описанный Аристо­телем феномен играл не последнюю роль. Брентано под­черкнул, что мы не обладаем опредмечивающим сознанием наших душевных актов. Вспоминаю, как мы, молодые люди, воспитанные марбургским неокантианством и абсо­лютно ничего не знавшие о схоластике, услышали от Хайдеггера о схоластическом различении между actus signatus и actus exercitus, и какое колоссальное впечат ление это произвело на все наше поколение. Сказать «я вижу нечто» и сказать «я говорю, что я нечто вижу» – разные вещи. Однако осознание акта происходит не по­средством сигнификации типа «я говорю, что...». Осуще­ствляющийся акт есть всегда уже акт, а это значит, что он с самого начала есть нечто, в чем жизненно налично мое собственное осуществление, – преобразование же в сигнификацию создает новый интенциональный предмет.

Об этих забытых ныне отправных пунктах ранней фе­номенологии я решил напомнить для того, чтобы показать, какую роль играет эта проблематика в сегодняшней фило­софии. Ограничусь двумя фигурами – Ясперсом и Хайдеггером. Понятию принудительного знания, мироориентации, как он ее называет, Ясперс противопоставляет высвечивание экзистенции, вступающее в игру в пограничных ситуациях знания, ситуациях, в которых научная и вообще человече­ская способность знания наталкивается на собственные гра­ницы.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.