WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |

ГАНС ГЕОРГ ГАДАМЕР

СЕМАНТИКА И ГЕРМЕНЕВТИКА

Перевод В. С. Малахова, 1991 г.

Мне кажется не случайным, что из всех направлений нынешнего философствования особую актуальность приобрели семантика и герменевтика. Исходный пункт и той и другой – языковая форма выра­жения нашего мышления. И семантика и герменевтика оставили попытки выйти за пределы языка как первейшей формы данности всякого духовного опыта. В той мере, в какой обе они имеют дело с языковым феноменом, пред­лагаемая ими перспектива видения поистине универсальна. Разве есть в языковой реальности нечто, что не было бы знаком и не являлось бы моментом процесса понимания? Семантика описывает данную нам языковую действи­тельность как бы наблюдая ее извне, благодаря чему стала возможной даже классификация форм использования зна­ков. Созданием такой классификации мы обязаны амери­канскому исследователю Чарльзу Моррису11. Герменевтика же сосредоточивается на внутренней стороне обращения с этим миром знаков или, лучше сказать, на таком глубоко внутреннем процессе, как речь, которая извне предстает как освоение мира знаков. Как семантика, так и герменев тика, каждая посвоему, тематизирует всю совокупность че­ловеческих отношений к миру, как они выражены в языке. Наконец, и семантика, и герменевтика ведут свои поиски, отвлекаясь от наличной множественности языков.

Заслуга семантического анализа мне видится в фиксации всеобщих структур языка, повлекшей за собой отказ от ложного идеала однозначности знака (соответственно, сим­вола) и от возможности логической формализации языковых выражений. Немалая ценность структурносемантического анализа не в последнюю очередь связана с тем, что им была развеяна иллюзия самостоятельности изолированных словзнаков. Достичь этого удалось, вопервых, выявляя синонимы этого словознака, вовторых (и это особенно важно), демонстрируя незаменимость отдельного слововыражения. Вторую сторону работы, проделанной семантическим анализом, я считаю более важной, потому что в результате было нащупано нечто, скрытое за всякой синонимией. Множество выражений одной и той же мысли, множество слов, обозначающих одну и ту же вещь, можно, если смотреть на дело с точки зрения чистой деятельности по означиванию и называнию вещей, подвергнуть расчле­нению, различению и дифференциации, однако чем менее изолированным при этом будет отдельный словознак, тем более индивидуальным окажется значение выражения. По­нятие синонимии претерпевает все большую эрозию. Похоже, это приведет в конце концов к торжеству идеала семантики, которая для определенного контекста допускает лишь одно выражение, отвергая любое другое слово как негодное. Наиболее жесткой эта связь слова и контекста будет, очевидно, в поэтическом словоупотреблении, достигающем – в движении от эпоса, через драму, к лирике, к поэтической форме стихотворения – своеобразного предела такой индивидуализации. О том, что это действительно так, свидетельствует принципиальная непереводимость лирического стихотворения.

Пример лирического стихотворения позволяет почувст­вовать как силу, так и слабость семантического подхода. У Иммермана есть строка: «Die Zahre rinnt», и тот, кто впервые встречается с употреблением «Zahre» вместо «Тrane», вправе недоумевать, почему привычное слово за­менено архаичным. И все же, если речь идет о стихотво­рении в подлинном смысле слова (а перед нами именно такой случай), то, взвесив на весах поэзии все «за» и «против», нельзя не согласиться с выбором поэта, нельзя не почувствовать появления, благодаря слову «Zahre», ино­го, хотя и чутьчуть измененного смысла, подчеркивающего непохожесть этих слез на обычный плач. Можно усомниться, действительно ли здесь есть различие в смысле. Или раз­личие тут чисто эстетическое, проявляющееся лишь в фонетических и эмоциональных обертонах? Не исключено, конечно, и то, что, произнося «Zahre» вместо «Тranе», мы представляем себе нечто иное, но разве слова эти по смыслу не взаимозаменяемы? Это возражение заслуживает самого серьезного продумы­вания. В самом деле, как будто трудно найти более подхо­дящее определение для того, что может быть названо смыс­лом, или значением, meaning, выражения, чем его заменимость. Если на место одного высказывания, не изменив смыс­ла целого, поставить другое, то это последнее будет иметь тот же смысл, что и высказывание, им замененное. Однако мы вправе усомниться в справедливости этой субституционной теории применительно к смыслу речи – языковому фе­номену как некой целостности. Сразу оговоримся, что сомне­ния наши касаются речевой целостности как таковой, а не заменимого и заменяемого отдельного выражения. Семанти­ческому анализу как раз под силу преодолеть теорию значе­ния, опирающуюся на изолированное слово. В контексте та­кой широкой постановки вопроса и следует ограничить зна­чимость субституционной теории, задача которой состоит в определении значения слов. Структуру языковых образований нельзя описать, исходя из одной лишь соотносимости и взаимозаменяемости отдельных выражений. Существуют, конечно, эквивалентные обороты, но отношения эквивален­тности не сводятся к раз и навсегда данным сочетаниям, они рождаются и умирают, отражая на семантическом уровне из­менения духа времени. Понаблюдайте хотя бы за врастанием англоязычных словосочетаний в сегодняшнюю жизнь нашего общества. Семантика, таким образом, может фиксировать различия между эпохами и вместе с тем улавливать общий ход истории, но более всего замечательна ее способность к анализу такого процесса, как перерастание одной структур­ной всеобщности в другую. Дескриптивная точность семан­тики позволяет обнаруживать чужеродность, возникающую при пересаживании того или иного пучка слов на новую по­чву, причем возникновение такого словесного разнобоя часто говорит о том, что здесь действительно познается нечто новое.



Это относится и к логике метафоры – к ней даже в особенности. Метафора до тех пор кажется переносом выражения из одной области значений в другую, пока полз­ают, будто она отсылает к некой изначальной смысловой сфере, из которой ее однажды извлекли, а затем поместили в новый контекст. Лишь когда слово срослось со своим метафорическим употреблением и перестало напоминать о том, что оно усвоено или привнесено извне, лишь тогда значение, получаемое им в новом контексте, начинает раз­виваться как его «собственное» значение. Считать, что выражение такое, скажем, как «цветение», «расцвет», уместно речи только в его собственной смысловой функции, то есть в отношении растительного мира, а применительно к живым существам или живым образованиям высшего порядка (к обществу или культуре) считать его несобственным ли заимствованным, – значит слепо держаться условностей школьной грамматики. Структура словаря и грамматика лишь в общих чертах намечают контуры реальной структуры, образуемой языком в процессе беспрерывного прорастания выражений из одних сфер применения в другие. Семантике тем самым положен известный предел. Ко­нечно, если исходить из анализа всеобщих фундаменталь­ных семантических структур, то к наличным языкам можно подходить лишь как к отдельным формам проявления языка вообще. Но тогда неизбежно усиливается напряжение между присущей всякой вещи устойчивой тенденцией к индиви­дуализации, с одной стороны, и свойственными ей конвенционалистскими тенденциями с другой. Недаром в не­возможности слишком далеко отойти от языковых конвен­ций заключается ярчайшее проявление жизни языка. Кто говорит на языке, понятном ему одному, не говорит вообще, другой стороны, кто говорит на языке всецело конвенциональном как в словаре, так и в синтаксисе и стиле, тот утрачивает сообщающую и побуждающую силу, обретаемую только в индивидуализации языкового багажа и языковых средств.

Хороший пример тому – напряжение, испокон веков существующее между живым языком и терминологией. Не только исследователи, но и дилетанты нередко оказывались в ситуации, когда специальные термины как бы застревают в горле. Происходит это оттого, что у слов такого рода – особая конфигурация, которая не позволяет уложить их в естественное русло языка. И все же важнейшей особенностью этих высекаемых дефинициями специальных терминов, входящих благодаря коммуника­ции в живую плоть языка, является то, что они способны обогащать свой ограниченный однозначностью эвристиче­ский потенциал за счет коммуникативной силы неопре­деленной в своей многозначности речи. Наука может, конечно, противиться такому затемнению своих понятий, но ведь методическая «чистота» достижима разве что в частных областях. Ей всегда предпослана целостность мироориентации, заложенная в языковом мироотношении как таковом. Возьмем хотя бы физическое понятие силы и все оттенки живого слова «сила», позволяющие понимать научный язык даже непрофессионалам. У меня уже был повод говорить о том, как Этингер и Гердер интегрировали в обыденное сознание результаты ньютоновских исследо­ваний. Понятие силы осваивалось исходя из живого опыта силы. Так и вросло это словопонятие в немецкий язык, индивидуализировавшись в нем до непереводимости. Кто решится передать на другом языке гетевское «В начале была сила», не разделив сомнений Гете: «schon warnt mich etwas, da ich dabei nicht bleibe» ? Присмотревшись к неотъемлемой от живого языка ин­дивидуализирующей тенденции, нельзя не увидеть высшего ее проявления в поэтическом произведении. Но если это верно, тогда спрашивается: пригодна ли вообще субституционная теория для такого понятия, как «смысл языкового выражения»? Непереводимость, крайний случай которой представлен лирическим стихотворением (оно вообще не может быть перенесено из одного языка в другой без ущерба для его поэтичности), явно подрывает идею субстанции – возможности поставить одно выражение на место другого. Это, мне кажется, касается любых проявлений языка, а не только такой в высшей степени индивидуализированной его формы, как язык поэзии. Замещаемость, на мой взгляд, противоречит индивидуализирующей стороне языкового со­бытия вообще. И всякий раз, как в речи мы заменяем одно выражение другим или ставим их одно подле другого, как это бывает в риторической велеречивости или в самоуточ­нениях оратора,, не сразу нащупывающего нужную форму­лировку, – всякий раз смыслополагание речи осуществля­ется в поступательном движении сменяющих друг друга высказываний, а не через отказ от этой динамичной уни­кальности. Именно по пути такого отказа пытаются идти, когда на место одного слова ставят другое, совпадающее с ним по смыслу. И здесь мы приближаемся к той точке, где семантика снимает саму себя и переходит в иное качество. Семантика есть учение о знаках, и в первую очередь о языковых знаках. Но знак – это средство. Знаки, как и все другие средства человеческой деятельности, произвольно вводятся в обращение и произвольно из него выводятся. «Средствами владеют» – это значит: «средства использу­ются сообразно человеческим целям». Так, считается само собой разумеющимся, что, если хочешь общаться на ка­комнибудь языке, им надо владеть. Но настоящая речь есть нечто большее, чем средство для достижения комму­никативных целей. Язык, которым владеют, так устроен, что в нем живут, то есть то, что хотят сообщить, «знают» не иначе, как в языковой форме. То, что люди якобы «выбирают» слова, – видимость, порожденная коммуника­цией, иллюзия, в плену которой находится речь. «Свобод­ная» речь в своем течении самозабвенно вверяет себя про­буждающейся в медиуме языка сути дела. Это относится и к пониманию письменно зафиксированной речи, текстов. Потому что и тексты, когда их понимают, заново пере­плавляются в осмысленном движении речи.

Таким образом, за исследованиями устройства текста как целого и вычленением его семантической структуры вырисовывается другой подход, иначе ориентированный и подругому ставящий проблему. Это герменевтический под­ход. Он начинается с осознания того, что язык неизбежно отсылает за пределы себя самого, указывая на границы языковой формы выражения. Язык не тождествен тому, что на нем сказано, не совпадает с тем, что обрело в нем слово. Раскрывающийся здесь герменевтический горизонт языка делает явными границы объективизации мыслимого и со­общаемого. Языковая форма выражения не просто неточна и не просто нуждается в улучшении – она, как бы удачна ни была, никогда не поспевает за тем, что пробуждается ею к жизни. Ибо глубоко внутри речи присутствует скрытый смысл, могущий проявиться лишь как глубинная основа смысла и тут же ускользающий, как только ему придается какаянибудь форма выраженности. Чтобы пояснить эту мысль, я бы хотел различить две формы, какими речь отсылает за пределы самой себя. Первая – это несказанное в речи и все же именно посредством речи приводимое к присутствию, вторая – самой речью утаиваемое.

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.