WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 22 |

***

Этот небольшой по размерам текст едва ли можно назвать исследованием о творчестве французского философа двадцатого века Мишеля Фуко (1926—1984). Он не содержит развернутых авторских суждений и совершенно свободен от цитирования. Этот текст представляет собой резюме лекционных курсов о французской философии 20 века и отдельно лекций о Фуко, которые были прочитаны в Саратовском университете в 1996—1998 годах. Цель публикации предельно скромна, — дать общее систематическое изложение идей французского мыслителя о знании, власти и субъекте, которые в своей совокупности сложились в оригинальную аналитику стратегий субъективации.

Фуко поставил много неожиданных вопросов о субъекте и задал принципиально новую перспективу для видения самой проблемы. Для него субъект — не сущность, а событие, момент особых подвижных стратегий субъективации [assujettissment], некое поле, образуемое действием сил знания и власти, которые прилагаются извне, но также преломляются изнутри. Стратегии субъективации — способы подчинения себя, формы господства общества над субъектом, но также и его власть над самим собой, дисциплина, но также и самодисциплина, контроль и самоконтроль. Субъект — это эффект власти, властвующей над собой, эффект знания, обращенного на себя, морали, судящей собственную систему регулятивов. Вне этой диспозиции субъекта не существует.

Тем не менее, Фуко нигде не говорил о субъекте вообще, но всегда лишь о тех или иных формах субъективности — Субъекте Безумном, Преступном, Патологическом, Живущем, Говорящем, Трудящемся, Вожделеющем, Мыслящем, словом, о субъекте, являющемся продуктом какойто определенной работы, эффектом какойто насущной проблемы.

Стратегии субъективации, обозначенные Фуко, это еще и поле его собственного человеческого и интеллектуального опыта. Было бы очень любопытно продумать некоторые из аспектов этого теоретического и биографического параллелизма, развернуть дискуссию в духе “вокруг Фуко”, но я отдаю себе отчет в том, что это предприятие неминуемо выплеснется в бесконечный по масштабу труд. Пока оставляю эти планы на будущее, а также для бесед по другую сторону текста, который остается, по этой причине, небольшим.

Я выражаю сердечную признательность Наталье Михайловой, Дмитрию Мнекину и другим участникам семинара “Герменевтика субъекта”, совместная работа с которыми над текстами Фуко принесла мне немало пользы при написании этой работы. Ценные консультации Виталия Косыхина были мне особо полезны при обсуждении проблем, связанных с местом Фуко в современной французской философии. Я должен также поблагодарить профессора Белова В.Н., профессора Мартыновича С.Ф., профессора Мокина Б.И., своих коллег по кафедре философии гуманитарных факультетов, которые прочли эту книгу, с тем, чтобы, насколько возможно, устранить в ней изъяны и неточности.

Введение к изучению философского наследия Фуко 1. Фуко — очень необычный философ. Он философствует за пределами традиционных философских территорий, но ставит именно философские вопросы. Это вызвано многими причинами, в том числе личностными (сложные отношения в детстве с отцом, гомосексуализм). Кроме того, сказалась специфика его образования и круг интересов (изучение психиатрии, политизированность сознания).

2. Фуко — философ, который постоянно (до самой смерти в 1984 году) находился в творческом поиске. Его отношение к своей эволюции выразилось в отношении к своим книгам: каждая его новая книга — это не просто очередная книга, но действительно новая книга. Он не стремился к построению особой системы или упорядочению своего литературнофило­софского опыта.

3. Фуко понимал свою задачу не только как исключительно философскую работу, но и как работу историческую. Фуко — историк настоящего. Из этого проистекали его исследовательские замыслы: а) воссоздать археологию современных знаний о субъекте, б) расшифровать генеалогию современной власти и всей современной западной цивилизации, в) написать особую онтологию настоящего, которая мыслится областью пересечения целых трех онтологий: (1) онтологии субъекта в его отношении к самому себе, (2) онтологии субъекта в его отношении к другим людям и институтам в поле власти, (3) онтологию субъекта в его отношении к истине в поле знания.



4. Фуко — мощный генератор идей. По масштабам он, безусловно, сопоставим с такими авторами, как Ницше, Фрейд, Хайдеггер, Бодрийар, Деррида. Многие темы, которые он самостоятельно наметил и разрешил, получили самый живой отклик в мировой интеллектуальной традиции уже при его жизни и не смолкают еще до сих пор. Фуко очень популярен в США, Японии, Австралии, Европе. В России он все еще достаточно новый автор. Активное издание его работ началось только с 1996 года.

5. Фуко — мыслитель новой формации. Новизна метода и тех техник анализа, которые он демонстрировал, надолго ввела в смущение комментаторов и исследователей его творчества. Это проявилось в невозможности применить к Фуко те стандартные оценки, которые иногда действенны в других случаях. Во всей совокупности своих работ Фуко — не структуралист, не позитивист, не постмодернист. Он более чем философ, более чем литератор, более чем историк культуры. Он мыслитель, мыслящий посредством истории.

6. Фуко — мыслитель, развивающий основной фонд идей французского и европейского Просвещения в реалиях западной культуры второй половины 20 века. Творчество Фуко проходит под знаком трех заимствованных у Канта вопросов: Что можно знать? Что следует делать? Что есть человек? В соответствие с этой последовательностью вопросов история мысли самого Фуко распадается на три периода — “архе­оло­ги­ческий”, “генеалогический” и “период эстетик существования”.

Безумный субъект Исторический опыт безумия “История безумия в классическую эпоху” (1961; 1972 — переработанное издание) [на русском языке — 1997] 1. Эта работа и эта проблема наиболее хорошо могут быть исследованы в контексте всего творчества Фуко. Сама по себе попытка написать историю безумия на Западе в 16—18 веках утрачивает свой смысл, если не предпринимается в связи с рассмотрением истории западных институтов, литературнохудожественных опытов, механизмов власти и знания, но, прежде всего, в связи с историей субъективности.

2. Согласно мысли Фуко, субъект не является безличной трансисторической величиной, но всегда оказывается продуктом определенного исторического опыта. Этот опыт складывается на пересечении трех онтологий или трех форм отношений — отношения человека к самому себе, отношения власти и отношения знания. Предметом данного исследования является Безумный субъект, то есть субъект, который является продуктом исторического опыта безумия.

3. Безумие также не является универсальной трансисторической константой. Пристальное общественное внимание проблема безумия привлекла лишь к началу 17 века, а еще более — в 18 веке. До тех пор она была растворена в пределах более широкой проблемы неразумия. Археологическое исследование опыта безумия тем самым выводит Фуко к рассмотрению его той всеобщей структуры, в которую безумие было помещено до определенного времени.

4. Опыт неразумия обнаруживает себя в пределах того социального порядка, который начал складываться на Западе в 15 веке. Речь идет о раннем буржуазном обществе. Обществу этого типа с самого начала было присуще стремление к внутренней стабильности и желание покончить с явлениями того рода, которые угрожали его безопасности. К 15 веку на Западе практически было покончено с одной из самых страшных опасностей — проказой. Образ прокаженного, несущего на себе знаки смерти, был вытеснен, но его место занял образ неразумного субъекта. Прежние лепрозории очень скоро оказались заселены новыми обитателями — неразумными индивидами.

5. В 16 и 17 веках были применены новые формы социального обращения с неразумными. Прежде всего, это социальная изоляция, с соответствующими ей моральной дисквалификацией и порицанием. Рост народонаселения в 16 и 17 веках все меньше позволял западному обществу освобождаться от своих дисквалифицированных представителей посредством изгнания, побуждая их странствовать из города в город или сплавляя на “кораблях дураков” в море.





6. Новые формы социального обращения с неразумными сопровождаются также и новыми формами социальной чувствительности, которая развивается на Западе, как в протестантских, так и в католических странах. В 16—17 веках распространяется идея о всеобщей необходимости труда, ценности материального благополучия и преуспевания. Неразумием называют теперь всякое поведение, не удовлетворяющее этим представлениям. Стремление к поддержанию должного общественного порядка выливается в практику “великого заточения” неразумия. Неразумные подвергаются исключению и оцеплению от имени Разума, который берет на себя полномочия по поддержанию социального порядка.

7. Неразумие — это прежде всего юридическая категория. Неразумными считаются лица, понесшие поражение в своих гражданских правах. Более детального различения в области неразумия вплоть до 18 века не проводилось. Именно поэтому в число неразумных включались преступники, моты, тунеядцы, венерики, больные, извращенцы и помешанные.

8. Основанием для внутренней дифференциации в области неразумия стала практика исправительных работ, которая начала разворачиваться с 17 века в Англии, Франции и Германии. На основе функции трудоспособности целый ряд проявлений неразумия был отмежеван от других видов неразумия, и открылась возможность отделить трудоспособных неразумных от нетрудоспособных, к числу которых нередко относились помешанные.

9. Наряду с этим, вплоть до самого конца 18 века помешанных, пребывавших в Общем Госпитале и подобных ему местах изоляции, не лечили и вообще не применяли в их отношении никаких медицинских представлений и воздействий.

10. По мере превращения безумия в социальную проблему к 17 веку на Западе стихает и сам голос безумца. Еще в 16 веке он звучал на улицах и площадях, ему находилось место в литературных опытах Себастьяна Бранта и Эразма Роттердамского, он обнаруживал себя в космических видениях Босха. Социальная практика изоляции неразумия лишает безумие присущего ему места в культуре. Рационалистическая философия Декарта становится решающей победой Разума над неразумием, после чего всякий возможный диалог Разума и неразумия прекращается, уступая место монологу Разума.

11. Медицинское знание оказывается способным сформулировать представление о безумии лишь к концу 18 века. До тех пор никакого теоретического рассмотрения психических заболеваний не существовало. Фуко настаивает на том, что медицинский дискурс о безумии сложился лишь тогда, когда был выработан юридический опыт теоретизирования о всей сфере неразумия и ее отдельных элементов.

12. В 17 и 18 веках медицинское знание рассматривало широкий круг вопросов, связанных с тем, что позже стало называться психическими заболеваниями, в качестве иных проблем. Дело касалось изучения болезней тела, головы, органов. Медицинское знание этого времени стремится следовать идеалам классического познания. Однако составить всеобъемлющую таблицу для всех разновидностей безумия не удается ни одному из ученых 17—18 веков. Создают множество взаимоисключающих друг друга классификаций, что рождает известную теоретическую неудовлетворенность: безумие не может быть представлено как самоочевидный объект познания.

13. Классическое познание склонно рассуждать о безумии либо при помощи моральных суждений, либо при помощи естественнонаучных. Безумие — это либо неумеренная страсть, либо строго детерминированная механика животных духов и нервной ткани. Но такая трактовка безумия не является двойственной. В классическую эпоху общей сферой взаимодействия страсти и патологии является воображение, или, используя терминологию этих времен, бред. Создать всеобщую нозографию нервных болезней — значит создать всеобщую теорию воображения. Однако классическая эпоха не может создать эту теорию.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 22 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.